Казалось бы, ответ очевиден. Незачем было думать дальше.

Но трех дней в экипаже оказалось достаточно, чтобы я узнал Наталью лучше, чем за прошедшие полгода. И достаточно, чтобы увидеть вещи, которых раньше не видел.

На первой остановке в придорожном трактире она не села есть, пока не убедилась, что все остальные сели. Не сказала ни слова, просто стояла у стойки, будто ждала чего-то, и только когда Артем получил свою порцию последним, взяла миску и пошла к столу.

Я решил, что показалось, но на второй остановке все повторилось в точности. На третьей она спросила у возницы, какой дорогой безопаснее: южной через лесную вырубку или северной, вдоль реки. Возница ответил, что северная длиннее на два часа, но Зверей видели реже. Наталья кивнула, и мы поехали северной.

И сегодня, когда она читала о погибших стражниках. Один жест — пальцы, сжавшие край листа. Для Натальи Железной, чье лицо напоминало каменную стену примерно так же, как ее фамилия напоминала о металле, это было, наверное, все равно что для другого человека разрыдаться. Для нее это были не просто строчки отчета. Погибшие люди Рятки неожиданно имели для нее немалое значение.

Я знал парочку Железных. Юрий, который сначала саботировал меня на экзамене, донес ректору (я почти не сомневался, что это был он), а потом делал вид, что я не существую. Георгий, который похитил тринадцатилетнюю девочку, назвав это «приглашением в гости», и который разговаривал о разрушении чужих жизней тем же тоном, каким обсуждал бы расход ткани на новый костюм. Если описывать их максимально кратко, то на ум приходили слова «власть без совести».

Наталья носила ту же фамилию. Жила в том же роду. И при этом все, что я видел за три дня, говорило, что она другая. Она не совершала подвигов сочувствия, не произносила речей о долге, а просто проверяла, все ли поели. Просто выбирала безопасную дорогу. Просто сжала край листа и продолжила читать.

Мне хотелось, чтобы ответ был простым: Катерина, и точка. Не потому, что я собирался завязывать с ней отношения. Просто чтобы не мучиться этими мыслями.

Но ответ не был простым, и это раздражало. Мышь на чердаке перестала скрестись. Я закрыл глаза.

Утром после завтрака нас забрала телега.

Мэр прислал своего помощника и двух стражников. Телега была крепкая, на широких полозьях: дороги за городом еще лежали под снегом. В упряжке две лошади — обе тяжелые, рабочие, с мохнатыми бабками.

Вирр вышел из конюшни, увидел лошадей, а лошади увидели Вирра. Та, что была ближе, дернулась, захрапела, попятилась. Возница чертыхнулся, перехватил вожжи. Вирр остановился, посмотрел на лошадей с ленивым безразличием, фыркнул и лег в снег рядом с телегой, положив морду на лапы.

Мы выехали через южные ворота, а волк бежал следом. Вообще, Рятка находилась на три или четыре сотни метров выше уровня моря, чем Вязьма. Но при этом она стояла в котловине, и поля раскинулись вокруг нее, как дно гигантской чаши. По краям, километрах в трех-четырех, поднимались пологие, поросшие лесом холмы, с двух сторон оканчивающиеся скальными пиками. Снег на них лежал густо, деревья стояли черные, голые, и только ельник зеленел темными пятнами.

Место нападения было в двух километрах от города. Я увидел его раньше, чем мы подъехали: темное, неровное пятно на белом поле, будто кто-то пролил на снег чернила.

Площадка метров пятидесяти в диаметре, вообще без снега. Земля была сухой, рассыпчатой, как в разгар лета, только серого цвета и без единого живого корешка. Иссушена до праха. И еще разворочена: глубокие борозды, вывернутые пласты.

На краю площадки, ближе к нам, Семен Ильич показал два темных пятна на земле. Бурые, почти черные, впитавшиеся в грунт. Кровь. Рядом с одним пятном я заметил обрывок ткани и кусок чего-то, что могло быть ремнем.

Наталья встала на границе, медленно осматривая площадку. Яков присел, тронул землю пальцами, поднес к носу, понюхал.

— Как пепел, — констатировал он. — Вообще без влаги.

Артем медленно обходил по периметру, иногда останавливаясь и глядя себе под ноги. Его специальность, земля, тут была уместна: если кто и мог прочитать, что произошло с почвой, то именно он.

Я присел на корточки у одного из темных пятен. Кровь давно впиталась, но цвет был все еще отчетливым. Здесь умерли двое стражников. Зверь забрал их. Или сжег.

Вирр прохаживался по периметру черной земли, топорща шерсть и низко рыча. Похоже, его инстинкты сигнализировали о том, кто тут буянил, даже спустя пять дней после нападения.

Семен Ильич стоял у телеги и смотрел на нас. Стражники тоже. На их лицах было примерно то же выражение, что и вчера у мэра, только менее скрытое: пятеро детей и волк на месте, где погибли их товарищи.

Я выпрямился и медленно осмотрел горизонт. Белые, плоские поля. Холмы по периметру, залесенные. Просматривается все на километры. Если бы Зверь приближался по поверхности, его бы увидели. Если бы летел, тем более. Если бы рыл тоннель, остались бы следы. А следов не было.

Нам нужно было логово. Место отдыха. Что-то постоянное, к чему оно возвращается. А для этого нужно было понять, откуда оно приходит и куда уходит.