Первые мгновения боли не было, как и при любом другом ранении, не задевшем крупный нерв.

Но это лишь первые мгновения…

Разорванное мясо очень быстро дает о себе знать, особенно если его трясти – как при конной скачке, например. Боль толчками поднялась от ноги вверх, ударила в мозг, моментально захватила его в плен, требуя лишь одного – остановиться и дать покой ноге, лишь в этом случае она, так и быть, станет терзать тело потише.

Но, само собой, останавливаться было нельзя, ибо это верная смерть. И я лишь охаживал коня плетью, заставляя его нестись еще быстрее – и понимая, что вот-вот вырублюсь от болевого шока. Вот только никак нельзя вырубаться, иначе все, что сделано, – насмарку, иначе все было зря. И хрен бы с ним, что убьют, это не самое страшное. Просто мерзко, что мое тело поддалось боли, сдалось, проиграло, а по итогу – что я сдался, и не канает отмазка, мол, ничего не смог поделать. Потому что когда ты проиграл – это ты проиграл, и никто другой. И я на скаку орал как ненормальный, кроя себя отборным русским матом, накручивая ярость, глуша своими криками боль, кузнечными молотами пульсирующую в висках:

– Не сметь, паскуда, мля! Держись, падла, нах! Иначе те пацаны на крестах погибли зря! Иначе не жил ты, Меченосец хренов, а только небо коптил! Сейчас все решается, понял?! Кто ты есть, зачем ты на этот свет родился, – сейчас выясняется! Потому не смей выключаться, туша мясная, мразь, иначе приеду и башку тебе расшибу о стену!

Я в итоге до того себя накрутил, что практически не почувствовал, как вторая стрела шею рванула – от бешеной скачки кольчужная бармица небось задралась на мгновение, вот в эту щель меж нею и кольчугой стальной наконечник и ужалил. Плевать! Ибо я уже видел, как на стенах приближающейся заставы вдруг появились лучники и дали залп в мою сторону – немного выше моей головы, но лишь немного. Я даже смог оглянуться и увидеть, как падают с коней степняки, преследовавшие меня. А еще я увидел, как на фоне алого заката над Черной Болью маячит гигантский мираж, фата-моргана другого мира – призрак Саркофага, воздвигнутого в моем мире над разрушенным Четвертым энергоблоком Чернобыльской атомной электростанции, и суставчатую трубу Третьего, вонзившуюся в облака цвета крови…

Эпичное зрелище – которое, к сожалению, вдруг внезапно и стремительно начала окутывать тьма, в мгновение ока поглотившая и Черную Боль, и кровавое небо над ней, и призрак из иного времени, и меня вместе с моей болью и всем остальным миром до кучи…

Интересная штука – боль. Она может погрузить в беспамятство. Она же может выдернуть из него.

Как сейчас, например.

Я пришел в себя не столько от разрывающей боли в нижней конечности, сколько от мерзкого скрипа. И даже не до конца еще вынырнув из черного омута, куда провалился, когда скакал к заставе, понял – кто-то ковыряется в моей ране. А нет ничего хуже, чем бередить то, что уже разодрано. Значит – пытают. То есть я попал в плен к кочевникам. И итог будет один – убьют. Зверски. Страшно. Как тех двух парней на крестах, а может, и еще хуже.

Нет уж, хренушки! Подыхать я согласен только в бою, пусть даже с голыми руками ринувшись на сабли и копья, но никак не в руках палача!

Я рванулся изо всех сил, надеясь, что от рывка моего спадет красная пелена адских ощущений, застилавшая взгляд, – и понял, что лежу на чем-то жестком и при этом накрепко к этому жесткому привязан. Вдобавок после рывка мои плечи словно двумя наковальнями к тому жесткому придавили.

– Тихо, тихо, богатырь, – прозвучал надо мной знакомый голос. – Больно, а будет еще больнее. Терпи. Могу зелена вина дать, будет полегче.

Старославянская речь меня некоторым образом успокоила. Значит, не у печенегов в плену. То есть умный конь все же прискакал к заставе и ему открыли ворота. Но зачем тогда мучают?

Я наконец проморгался – и увидел все как есть.

Надо мной навис Добрыня, прижав мои плечи ручищами к широкой лавке. Мои руки и грудь перехлестнули широкие ремни, ими я оказался к той лавке примотан. А правая нога, куда стрела угодила, была согнута в колене, и из нее торчало древко с черным оперением. Стопа той ноги тоже была обмотана ремнями и надежно зафиксирована. И что бы это значило?

– Плохая стрела, – сказал Добрыня. – Отравленная. В конский навоз макнули, а после в мертвечину, и все это на древке засохло. А в теплом мясе размокло. Ну и наконечник печенежий просто насажен на древко. Потянешь – он с него соскочит и в ране останется. Потому терпи, воин. Вина точно не хочешь?

Я вспомнил ту бурду, что попробовал в Черной Боли, и промычал:

– Не…

– И это правильно, – кивнул богатырь. – Воину разум мутить ни к чему. Даже сейчас.

В поле моего зрения появились двое – Илья Муромец и Алена с ножом в руке. Интересно, что дальше будет.

И тут неожиданно Алена поклонилась мне в пояс, а Илья, огладив бороду рукой, произнес:

– Благодарствуем, добрый молодец.

– За… что? – прохрипел я.

– За подвиг твой, – произнес богатырь. – Но об этом после. Потому что сейчас от тебя еще один подвиг потребуется. Стрелу по-простому не достать, придется ногу насквозь проткнуть, наконечник срезать и пустое древко обратно вынуть.

– А поможет? – криво усмехнулся я.

– Не знаю, – покачал головой богатырь. – На все воля Перу… гхммм… в общем, как повезет. Если яд до сердца не дошел, то, может, и выживешь. Готов?

– Ага, – сказал я.

И не сдержал стона, когда богатырь схватился за древко и одним движением пропорол мне ногу насквозь. Черный от крови наконечник, проткнув кожу, показался наружу. Алена быстрым движением его срезала, после чего Илья резко выдернул из меня древко. Видимо, не в первый раз такое делает, сноровка явно присутствовала.

– Быстро – лучше, – прокомментировал богатырь, отбрасывая в сторону окровавленное древко. – А теперь кричи. Так легче.

И, обхватив своими ручищами мою ногу, принялся давить.