– Так. У меня ж вроде третье желание в запасе есть. Неохота мне обратно через эти леса переться, так что хочу оказаться на том самом месте, откуда я в Черную Боль зашел, возле камня с надписями…

Не успел я договорить, как перед глазами сверкнула алая вспышка. И в следующее мгновение я увидел, что и правда стою около той каменюки, где написано, что, куда ни пойди, везде смерть ждет.

И на этот раз надписи точно не врали.

Потому что все поле между мной и крепостью заполонили печенеги.

Я быстро спрятался за камнем, но в мою сторону кочевники даже не смотрели. Не ждали опасности со стороны проклятого леса, о дурной славе которого они наверняка знали.

Самой крепости видно не было за дымом множества костров – кочевники варили себе жратву, готовились к обеду. И, мягко говоря, их было до хренища. Куда ни кинь взгляд – шатры, грубо размалеванные разноцветными красками, конные патрули, довольно беспечно катающиеся туда-сюда, стреноженные лошади, выискивающие травинки, не втоптанные в землю копытами других лошадей.

По ходу, печенеги пришли ранним утром, наверняка попытались взять богатырскую заставу с ходу, получили очередной отпор и встали лагерем. Решили по-серьезному подготовиться к следующему штурму, судя по стуку топоров, разносящемуся над огромным лагерем.

Ясно. Одни лестницы сколачивают, другие обед готовят. Пожрут – и с новыми силами ударят. Причем, думаю, этого удара израненные защитники хилой крепости точно не выдержат. Еще и потому, что кочевники решили на сей раз пленных не брать – я заметил нескольких печенегов, которые сидели на меховых подстилках, поджав ноги, и сноровисто мотали на стрелы бечевки.

Зачем – понятно.

Потом такие стрелы макаются в масло, поджигаются и сотнями пускаются в сторону деревянного укрепления, внутри которого через непродолжительное время все начинает пылать. Стены, сложенные из толстых бревен, поджечь такими стрелами с ходу вряд ли получится, а вот соломенные крыши внутренних строений – вполне. Тогда можно и на штурм идти, вырезая при этом всех, кого пощадило разгоревшееся пламя.

Конечно, это все не мое дело, ради которого не имело никакого смысла погибать. Что я сделаю один против тысячи степняков? Да ничего. Возможно, в другое время я бы просто ушел, так как не люблю неразумные решения, а разумных в данной ситуации просто не было.

Если бы не одно «но».

А именно: двое дружинников остались ждать меня возле камня. Похоже, не дождались… Не знаю, как их прихватили степняки, – может, подкрались ночью, скрываясь в высокой траве, а может, издалека меткими стрелами перебили колени, а после прихватили обездвиженных.

Так или иначе, сейчас оба парня висели на грубо сколоченных высоких крестах, а с них кровавыми плащами свисала книзу кожа, которую еще с живых дружинников сняли как чулок, одним лоскутом. Один из них и сейчас был еще жив – у него мелко тряслись ноги, отчего кровавый плащ колыхался из стороны в сторону. Второй висел без движения – надеюсь, умер. То, что это именно они, сомнений не возникало, так как обоим на головы степняки издевки ради глубоко надвинули остроконечные русские шлемы.

И такое меня зло взяло, что аж перед глазами все поплыло! Понятно, что это акция устрашения защитников крепости. И никто не спорит, что на любой войне подобные наглядные демонстрации жестокости крайне полезны для того, чтобы сломить дух противника.

Но случается, что действуют они и наоборот, вызывая у обреченных неистовую ярость, удесятеряющую силы.

Как у меня сейчас, например.

Я помнил, что на заставе меня приняли враждебно, что чуть не казнили, что отправили фактически на верную смерть. Но все это сейчас казалось совершенно не важным, незначительным, ерундой полной по сравнению с тем, что буквально через несколько часов кочевники будут делать с защитниками заставы и с теми, кто им помогал, – с ни в чем не повинными крестьянами и крестьянками, одна из которых, кстати, излечила меня.

Короче, перемкнуло. Закоротило напрочь, выбив все предохранители здравого смысла, которые сгорели на хрен во вспышке накатившего на меня боевого безумия. И дальше я помню лишь шелест меча, покидающего ножны, и стремительно надвигающееся на меня изумленное лицо кочевника, застывшего со стрелой в руке…

Он даже встать со своего места не успел. Заорать – тем более: наверное, больно жуткой была моя харя, перекошенная от ярости. А потом я как в замедленной съемке увидел сверкнувший клинок своего меча – и следом щекастую голову, летящую в сторону от тела.

Дальше я словно со стороны наблюдал, как неистовый воин с неимоверной скоростью молча рубит мечом направо и налево, и то ли от той скорости, то ли еще от чего смертоносный клинок начинает все сильнее наливаться холодной лазурью, заливая пространство вокруг мечника сиянием цвета чистого неба…

Это было похоже, будто я прорубал себе дорогу в поле, густо заросшем аномально высокой пшеницей. Только во все стороны разлетались не срезанные колосья, а руки, тянущиеся к саблям, головы со ртами, разодранными в крике, половинки тел, рассеченных от плеча до пояса. Прокачанный меч кромсал, не встречая сопротивления, все, что попадало под клинок, и, наверно, эта кровавая жатва со стороны выглядела просто ужасно.