– Вы хотите заручиться моей преданностью.

– Нет, Келтро, – еще тише ответила она. – Мы хотим, чтобы ты помог нам. Чтобы ты вместе с нами добился правосудия. Стал частью новой эпохи для призраков. Нас ждет смерть, которой никогда еще не было. Истинная свобода.

Я задумчиво отвел взгляд, но холодная рука взяла меня за подбородок и повернула лицом к Лирии.

– Неужели ты не злишься, Келтро? Неужели тебя не приводит в ярость то, что творится наверху, на улицах? То, что даже свободные должны сражаться за то, чтобы их услышали? Вот мы злимся – на беспомощность Палаты Кодекса, на саму природу жизни. Если вдруг на миг наступает тишина, разве ты не чувствуешь, что тебя переполняет ненависть? Каждый день, когда мы смотрим на несправедливость и на преступления, которые не прекращаются даже с восходом солнца, мы закипаем от возмущения. Мы видим, как угнетенные режут себе вены, просто чтобы освободиться от уз жизни – и им плевать, насколько жестоким будет их хозяин после смерти. Мы видим, как гости города боятся выйти из дома после захода солнца и как им приходится слушать вопли и крики душекрадов. И все это будет продолжаться до тех пор, пока не наступят перемены.

Я прекрасно знал, о какой ярости она говорит. Эта ярость, как и Никс, была повсюду, она всегда бурлила, но никогда не выходила на поверхность. Нравилось мне это или нет, но слова Лирии разожгли гнев и во мне. Я почувствовал, как напряглось мое тело. В моем сознании промелькнули причины, оправдывающие эту ярость. Я вспомнил все случаи жестокости, все пытки, всю несправедливость. Несправедливость. Более точного слова подобрать было невозможно.

Гнев заставлял меня думать только о себе. Я воображал себе великое зло и представлял, что я чувствую боль моих братьев-мертвецов, но на самом деле думал только о себе, о растоптанных мечтах, о своей оборвавшейся жизни, о невзгодах и испытаниях. О своей жуткой смерти от удара ножом. Борьба за мою монету ослепила меня, но теперь я прозрел.

Быстро выйдя из пещеры, я нашел лестницу, а затем коридор, который вел наверх. Одно из положительных качеств взломщика состояла в том, что мой разум мог мгновенно нарисовать карту, и притом отменную, и поэтому я без колебаний двинулся по запомненному маршруту. До меня долетали крики «Добро пожаловать!» и «Слава Сешу!» Я все крепче сжимал свою монету и просто шел вперед, не думая о том, следуют ли за мной Лирия и Яридин.

Найдя круглую дверь, я рывком распахнул ее, заставив охранников вздрогнуть от удивления. Они пошли за мной по коридору, размахивая копьями, но затем кто-то крикнул, приказывая им оставить меня в покое. Значит, сестры все-таки были рядом.

Я подошел к камере и почти прижался к решетке. Теней уже затолкали обратно, и они снова сгрудились.

– Кеч! А ну покажись, вонючка! – яростно крикнул я.

Призраки с готовностью расступились, и я снова увидел знакомые пылающие глаза и щупальцы жидких волос.

– Вернулся? – хрипло выдохнул Кеч. – Придумал новые серьезные слова?

Сбоку от меня кто-то вежливо кашлянул. Я посмотрел на сестер. Лирия, как и раньше, протягивала мне арбалет. Я выхватил его, не думая ни о чем.

Кеч фыркнул.

– Раньше ты нажать не смог, и сейчас не…

Бац!

Медная стрела нашла его колено, пробила пары насквозь и застряла в них. Пока он закипал от злости, глядя на белый свет, поднимающийся по его ноге, я уже начал заряжать оружие.

Вторая стрела пригвоздила его руку к стене. На самом деле мне просто повезло, ведь целился я во вторую ногу. Охранники открыли дверь; я зашел в камеру и встал над рычащим Кечем.

– Сволочь!

Не отвечая, я защелкал механизмом, натягивавшим тетиву.

Бац!

Третья стрела попала ему в пах. Это был грязный приемчик, и не такой оскорбительный для мертвеца, как для живого, но он привел к желаемому эффекту. Я наклонился к Кечу, посмотрел, как он жмурится и воет от боли. Я не раз ощущал на себе воздействие меди. Теперь пришло время ему получить свою дозу.

– Ты заслужил каждую секунду, Кеч, – неожиданно для себя сказал я, словно моим языком завладел кто-то другой. У меня возникло такое чувство, будто я вселился в самого себя и далеко не полностью освоился с управлением. – Страдай так, как заставил страдать меня.

Я выстрелил почти в упор. Стрела попала ему в плечо.

– Прекрати! – завыл Кеч.

Я отбросил арбалет, заставив остальных призраков забиться в темные углы камеры. За происходящим они наблюдали с ужасом, и небезосновательно.

– Половина монеты у тебя? – сказал я, повернувшись к Лирии.

Ее ладонь раскрылась, словно голубой цветок, и я увидел тусклый медный полумесяц.

– Даже полужизни ты недостоин, – зарычал я и показал Кечу его монету. Сестра Лирия встала рядом со мной и протянула мне острые кусачки.

– Ты не заслужил даже право ждать в том темном месте, знать про боль других, у которых ты отнял жизнь. Душекрад. Бездна – вот что ты заслужил. Ничего.

– Нет, не надо!

Недолго думая я схватил кусачки и оторвал уголок от половины монеты Кеча. Это было нелегко, но мне помогал мой гнев.

Его ступни и кисти начали терять очертания, словно дым под натиском ветерка. Я снова сдавил кусачки, превратив половину монеты в четверть, и Кеч начал распадаться на части, словно вязание, которую тянут за нитки.