Я сел на жёсткий стул — естественно, пусть будет неудобно — и Стюарт вернулся со стаканом воды и двумя таблетками.

— Прими это.

Я подержал их на ладони и сказал:

— Я думал, с тебя хватило наркотического бизнеса.

Оскорбление его не задело. Он жестом велел мне принять, и я сделал это, запив водой. Он сказал:

— Я ушёл из торговли, но храню некоторые… essentials здесь. Я вышел из тюрьмы, но это не значит, что я когда-либо освободился от неё. Я просыпаюсь ночью, весь в поту — я снова там, какой-то тупой gobshite из глуши пытается засунуть свой член мне в задницу. Думаю, мне не нужно объяснять тебе панические атаки, Джек.

Вырежьте это на коннемарийском камне, или, что ещё лучше, одзеньте.

Его мобильный зазвонил, и он сказал:

— Нужно взять. Ты просто сиди здесь, будь неподвижен.

Что там в Библии? «Будьте неподвижны и познайте»?

Познайте, как говорят американцы, «это отстой».

Я отключился, ушёл в то место белой пустоты. Разум отключается, и слышно лёгкое гудение, и если бы ты мог видеть свои собственные глаза, в них был бы взгляд на все девять ярдов.

Затем Стюарт вернулся, я посмотрел на часы — прошёл почти час. Я был мягким, расслабленным, транквилизированным, слава богу, не чувствовал боли.

Я встал, подошёл к стене, прочитал одну из его цитат в рамке. Там было:

«Основное заблуждение реальности — полагать, что я здесь, а ты — там».

Приписывалось какому-то парню по имени Ясутани.

Я сказал:

— Глубоко.

Стюарт задумался, затем сказал:

— Рискуя повториться, я думаю, это описывает и тебя.

Что бы ни было в тех таблетках, они были, блядь, делом. Я чувствовал себя расслабленным — понятие, столь же чуждое мне, как приятность, — и мой разум был ясен. Только тогда я понял, насколько он был обременён страхом, горем и тревогой о Коди. Можно ли быть перенасыщенным скорбью, пропитанным печалью, ходячей кучей меланхолии?

Я был.

Я спросил:

— Ты когда-нибудь слышал о Крейге Макдональде?

Он просто уставился на меня.

— Он был редактором газеты в Огайо и стал писателем-бестселлером. Он написал роман о боли, который вырвет зубы из твоего черепа, — сказал я.

Он подумал и сказал:

— Твой типаж книг.

Я вздохнул:

— Читать о ней — значит чувствовать, что ты не один.

Он протянул мне пузырёк с таблетками:

— Ещё того же. Ловишь приступ паники — принимаешь пару этих красавиц, и ты, типа, чиллишь.

Он употребил американское выражение с более чем намёком на злобу.

— Ты был чертовски полезен для меня, — сказал я.

Он пожал плечами, и я должен был знать, поэтому спросил:

— Почему?

Он удивился, потребовалось время, чтобы собраться, затем он сказал:

— Ты доказал, что смерть моей сестры не была какой-то пьяной случайностью, так что я в долгу.

Я не хотел этого.

— Эй, приятель, ты заплатил мне, хорошо заплатил. Долг выплачен, сделка сделана, можешь двигаться дальше.

Он улыбнулся, с оттенком грусти, и сказал:

— Ты, наверное, не примешь это, ты такой жёсткий задница и всё такое. Фасад, который ты любишь выставлять напоказ — ничто не трогает старого Джека Тейлора. Я вижу тебя иначе. Ты мне нравишься. Конечно, ты иногда бываешь занозой в заднице и, Боже, у тебя язык без костей. Но в итоге, ты та редкость, ты приличный человек. Со своими недостатками, о, блядь, с недостатками больше, чем большинство, но ты не холодный. И поверь мне в этом, после моего времени в Маунтджое я грёбаный эксперт в чистой холодности человеческой природы.

Пламенная речь.

Я собрался уходить, сказал:

— Ты приписываешь мне больше заслуг, чем заслуживает, но… спасибо.

Он протянул мне карточку.

— Мои номера. Захочешь поговорить, углубиться в дзен — я рядом.

Я должен был спросить:

— Ты всё ещё торгуешь дурью?

Его это задело, он слегка поморщился.

— Как я и сказал, у тебя язык без костей, но торгую ли я? Конечно, но не дурью.

Он не предлагал больше, поэтому я пожал ему руку, что позабавило его, и я вышел.

Пьяница и наркоторговец — встреча, состоявшаяся в момент сюрреалистической нежности. Но что я знаю? Нежность — не моя область.

Я пробормотал вслух:

— Всё ещё… ?

По дзену — насколько это возможно.

14

И на этом кресте…

На следующий день мне позвонила медсестра, с которой я подружился в больнице, и рассказала подробности похорон и предположила с ноткой опасения в голосе:

— Мистер Тейлор, может быть, вам лучше не приходить.