— А ты почем знаешь?

— В каком-то журнале видела. Лабрадор. Мамочка, ты там разузнай, как за ней ухаживать.

— Зачем это?

— Мне Женя обещал щеночка Лабрадора.

— А что он тебе еще обещал?

— Горные лыжи!

— Через мой труп.

— А щенка? Тоже через труп?

По сравнению с горными лыжами щенок — это такие пустяки…

— Нет, щенок без трупа обойдется, но… Гулять с ним я не буду!

— А зачем вообще гулять, мы же будем за городом жить, когда вы поженитесь.

Так, они уже все решили без меня.

— Там будет видно. Тут явился Венька:

— О, Полина, ты уже не ребенок, ты телка!

— Венька, заткнись! — разозлилась я.

А Полина, наоборот, обрадовалась такому комплименту.

— Ну ты готова, Буська? Отлично, пошли. Ой, а гитара?

— Мать, ты что, собираешься глотку драть у Гордиенко? Не советую.

— Ты как с матерью разговариваешь? — напустился на нее Венька. — Да если хочешь знать, из нее могла бы выйти классная певица.

— Чего ж не вышла? — хмыкнула дочь.

— Много будешь знать, скоро состаришься. Пошли, Буська!

Что было у Гордиенко, я помню очень смутно. Когда мы с Венькой уже глубокой ночью вышли на улицу и сели в машину, он сказал:

— Согласись, я все-таки гений.

— Почему?

— Потому что выбрал тебя.

— Вень, а что это было?

Он внимательно на меня посмотрел:

— Это был успех. Явный и определенный. Сама, что ли, не поняла?

— Нет, я была все время как в тумане.

— Не придуривайся!

— Честное слово, Венечка, я даже ничего не помню.

— Интересно, а ты запомнила, что завтра должна начать с ним репетировать?

— Завтра? Репетировать? — искренне удивилась я. У меня есть странное свойство — иногда, если очень волнуюсь, я потом почти ничего не помню. Такое со мной уже не раз бывало.

— Буська, возьми себя в руки. Завтра в десять ты должна приехать к нему.

— В десять вечера?

— Утра!

— Но я же работаю.

— Завтра суббота!

— Ой, правда! С ума сойти! Венька, это что же выходит, я поеду на заграничные гастроли?

— Выходит, так!

— Опупеть!

— Ты уже опупела! Вот что, сейчас я поднимусь к тебе, ты дашь мне заграничный паспорт и две фотки на визу.

— Я не знаю, есть ли у меня, я завтра снимусь… И вообще, что ты сделаешь с паспортом в субботу?

— Тогда придется еще раз к тебе тащиться, а у меня со временем зарез. Ладно, черт с тобой. Кстати, вот тебе анкеты, заполнишь и в воскресенье где-нибудь пересечемся.

Он вытащил из валявшейся на заднем сиденье папки два листочка и сунул мне в руки:

— Держи. И хватит трястись. Все уже позади.

— То есть как это — позади? Все еще только начинается.

— Ерунда. Главный экзамен ты сдала на пятерку. Знаешь, какой Гордиенко строгий? А тут просто поплыл. Кстати, я думаю, не только от твоего вокала. Мне так показалось.

— То есть?

— Ну приглянулась ты ему!

— Не выдумывай!

— Да чего ты пугаешься? Тебе ничего не грозит. Он прекрасный муж, отец и дедушка. Но некоторая влюбленность на сцене не помешает. К тому же, если пустить слух…

— Что? Какой еще слух?

— О вашем романе с Юрашей. Знаешь, как побежит израильская публика смотреть на тебя?

— Я тебя убью! И никуда не поеду.

— Ну если убьешь, то и вправду никуда не поедешь, так что не советую!

— Дело в том, что мне, скорее всего, не дадут отпуск!

— То есть как?

— А вот так! У нас все спланировано, расписано, и неожиданно отпуск могут дать только в каком-то крайнем случае.

— Не волнуйся, это не проблема.

— Что?

— Придумать крайний случай! Чепуха!

— Я не умею.

— Черт с тобой, возьму это на себя.

И в понедельник он явился ко мне на работу. Наши все вытаращили глаза, а он уединился с Инной Геннадьевной — и через двадцать минут отпуск был подписан. Причем с завтрашнего дня. А отъезд, вернее, отлет был назначен на следующую неделю. Совершенно ошарашенная, я пошла его проводить к выходу:

— Что ты ей наплел?

— Какая разница?

— Что значит — какая разница? Я должна хотя бы знать, что ты наврал, чтобы не попасть в неловкое положение.