Общий добродушный смех успокоил Анну. Ей стало совсем просто, будто была она не на бюро горкома, а среди своих ткачей.

— Тот, тот Лужников… Эх, видели бы вы, товарищи, как он вчера бросился в воду! Верите ли, я сама глаза зажмурила, думаю: вот его раздавит… И кабы не этот человек да не саперы, плавать бы нам сегодня. А вообще, товарищи, скажу я вам… — Загораясь, Анна начала говорить о том, как удивительно держались во время этих трагических суток люди, как под конец все еле стояли на ногах и обрадовались, когда сегодняшний день объявили выходным, и какой, несмотря на все это, славный получился сегодня субботник.

— Фабрику, словно собственную комнату, охорашивают.

— А я слышал, будто ткачи — народ инертный, — лукаво блеснув карими глазами, произнес басовитый генерал.

— Что? Ткачи? Ткачи инертны? — сердито переспросила Анна. — Да кто же это вам такую… такое… так… — Но, почувствовав шутку, сама засмеялась. — Да с таким народом, как наши ткачи, земной шар перевернуть можно!..

— Если их хорошо организовать и умело вести, — уточнил секретарь горкома и вдруг спросил — А этот Лужников, он ведь, кажется, из старых балтийских матросов. Зимний брал? Так ведь, товарищ Калинина?

Анна молчала. Лужникова, этого большого, молчаливого и будто всегда поглощенного какой-то заботой человека, она изредка встречала на собраниях актива и знала о нем лишь по различным невероятным историям о его физической силе, каких немало ходило по фабрике. То будто бы, крепко гульнув на какой-то свадьбе, он ночью нес на руках, как ребенка, через весь фабричный двор свою уснувшую жену. То однажды, тоже под хмельком, остановленный где-то на окраине слободки двумя грабителями, сгреб их за шиворот, стукнул лбами, разоружил, а потом, заставив их снять брюки, закинул эту необходимую принадлежность мужского костюма на крышу какого-то сарая. То… Но ведь не эти анекдоты интересовали секретаря горкома. А ничего другого о человеке, который теперь вот так и стоял у нее перед глазами, Анна не знала.

— Вы совершенно правы, — поднялся Слесарев. — Гордей Павлович Лужников — член партии с ноября 1917 года, — сказал он и, как бы сводя с Анной счеты и за опоздание и за сон во время доклада, назидательно добавил — Вот, товарищ Калинина, видите, тут лучше знают наши кадры, чем в собственном партийном комитете.

Анна же, уходя с заседания, думала: «Уж такая, должно быть, это штука — партийная работа, что никогда до дна ее не вычерпаешь. Сколько еще надо учиться!» Но сегодня никакие трудности не могли ее испугать. В любом деле стоять на месте значило отставать. Нет, вперед, только вперед…

Вечерело. На город, маскируя его раны, опускались весенние зыбкие, лиловатые сумерки. Анну еще больше тянуло ко сну, но надо было навестить тех, кто вчера пострадал.

За эти месяцы ткачихи стали в госпитале своими. В раздевалке их уже ожидали собственные халаты и косынки. Секретарю парткома тотчас же дали подкрахмаленный докторский халат, а на голову — белую шапочку и немедленно провели в кабинет к начальнику.

Старик встретил Анну на пороге. Он стоял, опираясь на палку, грузный, оплывший больше, чем всегда. Но шапочка по-прежнему лихо сидела на затылке, и на лоб свисал курчавый седой чуб.

— Входи, входи, бабий командир, — хрипел он, тиская пальцы Анны в пухлой подушке своей старческой руки. — Дай-ка я погляжу, какая ты теперь стала. Хороша, ничего не скажешь, кругом хороша. Дурак этот твой Узоров, такую красу черт-те на что променял.

Кто посмел бы говорить с Анной в таком тоне! Но ведь это Владим Владимыч. Девчонкой привозили ее к нему в больницу в тягчайшем тифу. Ночью, в часы кризиса, врач не отходил от ее койки, а потом чуть не запустил клюшкой в Степана Михайловича, когда тот вздумал сунуть ему в руку «благодарность». Ни матери, ни отцу не позволила бы Анна таких слов, а тут только опустила глаза:

— Я ж сама его выгнала. Но старик был беспощаден.

— Врешь! Все фабричные сплетницы ко мне на прием бегают, все знаю. И про эти иностранные языки знаю… Черт с ним, слизняк, дерьмо, не достоин он твоего мизинца… — Но, взглянув в лицо Анны, врач спохватился и круто повернул разговор: — А за шефство спасибо, уж как твои ткачихи нам помогают… сильнейшее медицинское средство. Да, да, что ты думаешь, это ведь и по науке, по Павлову, психологический фактор: они и подушку поправят, и белье переменят, и ногти тяжелораненым подстригут, и письмо напишут… Домом от них на человека веет… Психологический фактор—это ведь сила… А ты, Анна, садись, я тебя скоро не выпущу.

Анна сняла со стула стопку книг и села. В ней еще жили остатки той детской робости, с которой она когда-то, лежа в палате, слушала приближающееся по коридору постукивание клюшки.

— Вина хочешь? — спросил вдруг Владим Владимыч. — А что, для такой гостьи дирекция на затраты не скупится. Генерал один от щедрот своих прислал. Довоенный мускат. Налить? Да уж выпей, мне и самому хочется, да без повода боюсь. Сам себе запретил, машинка, — он постучал себя по левой стороне груди, — машинка тут что-то поскрипывать стала…