Ура! Прочь с дороги! Вот несется Рори О'Мор со своей громадной дубиной; он распален гневом, и горе тому саксонскому черепу, на который опустится страшная палица этого богатыря. Он охвачен лютой яростью. Для него умереть все равно что выпить стакан пахтанья; он швыряется рифмами к словам штык и патронташ, словно это для него самые привычные понятия; только что он был буревестником, и вот уже превратился в орла, разбивающего свою скорлупу, а за секунду до этого он был бравым охотником - он готов быть чем угодно во славу своей страны. Я так и вижу саксов, в страхе бегущих от Рори и его бравых охотников, подобно тем нечистым тварям, которые бежали от святого Патрика.

Ничего не скажешь, славная боевая песенка. Но подобает ли ее петь тебе, о Сэмюел Лавер? Неужели ты тоже становишься бунтовщиком и начинаешь выкрикивать песни, пронизанные ненавистью к саксам? Ты, чья нежная и кроткая муза до сих пор пела лишь о мире и доброте; ты, чье имя, казалось бы, соответствует характеру {Lover - от слова love - любить (англ.).}, человек, которому посчастливилось найти четырехлистный трилистник и тот благословенный остров, "где не бывает слез и сердечной боли"! Оставь перебранки политикам и газетчикам. Это их хлеб. Тебе они ни к чему. Пусть себе они распространяют ложь, сеют ненависть, возбуждают жажду крови. Поэтам, гениям не к лицу присоединять свой голос к этому зверскому хору и подстрекать замученных голодом дикарей на убийство. А может быть, ты все тщательно взвесил и обдумал и пришел к выводу, что восстание разумно, необходимо и желательно для твоей страны, что это - единственный путь и что неизбежное побоище будет оправдано той пользой, которую оно принесет? "Песня, - говоришь ты, пуская эту поджигательскую балладу гулять по белому свету, - это детище поэта, которое, если оно здорово, исполнено жизненных сил и чувств и которому предстоит расти и размножаться и питать людей". И вот ты, отлично сознавая все величие звания поэта и то, что каждая написанная тобой строка является пищей, которой питается человечество, спокойно усаживаешься за свой рабочий стол в Лондоне и старательно нанизываешь рифмы, призывающие "Fag an Bealach" и оправдывающие измену! Так, значит, "вся Ирландия с восторгом полакомится этой песней"? Ничего себе кусочек, неплохой обед для всей Ирландии! Кровь, мышьяк, серная кислота, медный купорос - есть чем запить копья, ядра и картечь!

Эта песня призывает к убийствам - или ты видишь в ней что-нибудь иное? Прислушайся к голосу сакса, который убеждает тебя остановиться и поразмыслить, прежде чем начинать эту страшную игру. Можешь ли ты по совести и чести сказать, что за годы, прожитые в Англии, ты встречал хоть одного англичанина, из тех, у кого под саксонским сюртуком бьется человеческое сердце, который бы не сочувствовал бедам и страданиям твоей родины? Как принимают в Англии все эти отчаянные выкрики, полные вызова и ненависти, эту похвальбу своей силой и угрозы убийства? Отвечают ли англичане хотя бы с сотой долей той злобы, с которой ты к ним обращаешься? Отвечают ли они на ненависть ненавистью? Разве они не прощают тебе твою ярость, сочувствуя твоему горю, разве не внимают твоим злобным проклятиям и угрозам со снисходительной жалостью? По крайней мере, сейчас за нами нет вины, хоть мы и причинили твоей стране много зла в прошлом. И я считаю, что поэт позорит свое великое звание, проповедуя со своего амвона это злое, глупое, устаревшее и противное христианству учение - он имеет на это не больше прав, чем священник, вещающий слово божье со своей кафедры. Никогда еще из этого не выходило ничего хорошего. Такая "пища" человечеству не нужна - в этом я могу поручиться. Добрые честные люди никогда не согласятся питаться подобной отравой. И поэту совсем не подобает ее расхваливать - разве он не своего рода священнослужитель? Разве ему не следует занимать нейтральное положение, держаться особняком, в стороне от мирских ссор и драк - и подавать людям пример доброты и миролюбия? Я вижу, что ожесточенное сердце Рори О'Мора смягчается. Он выпускает из рук свою страшную палицу; пожалуй, он на этот раз пощадит сассенаха {Кличка англичан, принятая в Шотландии и Ирландии.} и не будет крушить его кости. Бетти, возьми у джентльмена палку и сунь ее в печь - сейчас мы с ним выпьем горячего чайку.

Поскольку мы обещали обсудить предложенные нашему вниманию блюда в духе благожелательности, следует признать, что роман "Клад" очень приятное и увлекательное чтение. Автор ознакомился с историческими материалами и постарался быть верным фактам. Кроме отвратительной песни "Fag an Bealach", в роман вставлено несколько прелестных, милых и человечных песенок, которые мистер Лавер неподражаемо сочиняет, поет и кладет на чудесную музыку; книга иллюстрирована изящными и тонкими гравюрами, тоже принадлежащими перу автора и превосходящими все сделанное им доныне в этом роде.

Автор "Сына скупца" (не имеющего ни малейшего отношения к "Дочери скупца"), очевидно, очень молодой человек. Этот роман также повествует о войне и о любви, и здесь опять фигурирует Претендент. Автор старается не только чувствовать, но и мыслить, и иногда его строки исполнены мудрости, иногда - поэтичности, но часто (только стоит ли об этом говорить?) его рассуждения звучат напыщенно и нелепо. Но в наши дни отрадно найти писателя, который вообще берет на себя труд мыслить (другой вопрос, какая ему от этого польза). Как правило, раздумья не свойственны романам; создается впечатление, что их авторы не хотят утруждать размышлениями ни себя, ни читателей, а наоборот, стремятся погрузить их ум в состояние блаженной дремоты и забытья. Любителям подобной здоровой и законченной пустоты я могу порекомендовать... {Здесь почерк нашего корреспондента совершенно невозможно разобрать.}

Теперь несколько слов о "Берлинском бургомистре", романе Виллебальда Алексиса, превосходно переведенном с немецкого В. А. Г. Прочитать эти три солидные тома не такое уж легкое дело, причем особенно трудно вначале. Книга напечатана очень мелким шрифтом, заковыристые немецкие имена и названия труднопроизносимы, действие развивается медленно и довольно беспорядочно. Но, привыкнув к именам и стилю изложения, читатель найдет для себя много интересного в этом романе, со страниц которого ему предстанет весьма своеобразная и подробно выписанная картина жизни Германии пятнадцатого столетия. Немецкие бюргеры с их ссорами и пирушками; немецкие князья, к которым автор полон чисто немецкого почтения; доблестные немецкие рыцари, грабящие проезжих на большой дороге. Вся эта странная, буйная и забытая жизнь Германии средних веков воскрешена с истинно немецкой добросовестностью и немалой долей юмора. Книга начинена пословицами и поговорками, которых хватило бы на добрых полдюжины верхненемецких Санчо; читатель закрывает последний том, довольный, что прочитал эту книгу, и - что греха таить радуясь окончанию этого Трудного дела. Роман напоминает объемистые путевые записки - его нелегко читать, но он открывает совершенно новую страну и знакомит с новыми людьми, обычаями, образом мыслей.

А теперь в посылке осталась всего одна книжка - самая маленькая изо всех, но стоящая на голову выше остальных. Она принадлежит перу величайшего из ныне живущих английских юмористов, молодому человеку, который сразу занял главенствующее место в их племени и с тех пор ни разу не уступал пальму первенства. Подумайте только, сколь многим мы обязаны мистеру Диккенсу, сколько за истекшие шесть лет он нам подарил счастливых часов, сколько милых, добрых друзей у нас появилось благодаря ему, сколько раз мы весело беззлобно смеялись, как он облагородил наши сердца, научив нас ценить добрый юмор и откровенную, мужественную, человечную любовь. Этот чудесный восхитительный художник каждый месяц дарил нам какой-нибудь новый подарок. Может быть, его книги немного страдали от спешки, но мы ведь отказывались ждать. С тех пор как человек родственного ему духа и склада ума создал "Зрителя", ни один автор не завоевывал так прочно сердца английских читателей. Его книги осветили жизнь миллионов людей, как богатых, так и бедных; конечно, можно было бы продержать их под замком лет десять, кое-что в них подправить, кое-что улучшить (хотя в последнем я не уверен), но каково было бы читателям ждать, пока автор доведет свой труд до совершенства? Вряд ли тогда возникло бы то непрерывное общение между писателем и его читателями, то доверие и симпатия, которыми он пользуется сейчас. Не знаю, суждено ли его произведениям жить в веках, - многие мудрые критики в этом сомневаются. Всегда находятся подобные гадалки-любители предсказывать литературное будущее; насколько мне известно, по их мнению, за истекшие шесть лет мастерство Боза все время снижалось. Сомневаюсь, можно ли писать в расчете на вечность, как предписывают это литературные законодатели. Вот, может быть, Критикану это удастся. Может быть, его произведения, которые сейчас никто не читает, и станут читать в будущем; однако рецепт литературного долголетия пока еще не выработан. Шекспир писал не для будущих поколений; как и Альфред Банн, он писал свои пьесы, чтобы привлечь публику в Королевский театр. Однако мы до сих пор читаем Шекспира. Лесаж и Фильдинг писали для своих современников, и хотя великий доктор Джонсон брюзжал, негодуя на славу последнего, и объявил его "прескучнейшим писакой, сэр, самого низменного вкуса", но слава Гарри Фильдинга, несмотря на неодобрение критика, пережила его самого, и пастор Адамс для нас такое же реальное лицо и так же нам симпатичен, как сам старый Доктор. Какая благородная святая сила дана гению, сила, которая передается читателю, сливается с его душой и порождает в ней живые, реально существующие характеры, сила, которая способна творить подобно истории и создавать образы, занимающие место рядом с живыми людьми. О Дон Кихоте и о Людовике XIV мы узнали одним и тем же способом - из книг. Уверяю вас, что я люблю сэра Роджера де Коверли ничуть не меньше, чем Исаака Уолтона, и так же отчетливо представляю себе его внешность, голос, одежду и манеру поведения.

Так что в отношении живучести книг я могу сказать следующее: если какой-нибудь современный книголюб жаждет узнать, что будет думать его праправнук о том или ином авторе, - в частности о мистере Диккенсе, в связи со славой которого и встал этот вопрос, - я могу только посоветовать ему решить его обычным историческим методом. Разве ваш прапрадед не восхищался Дон-Кихотом и Санчо Пансой? Разве время ослабило силу их воздействия? Разве они не так же смешны и трогательны сегодня, как триста лет тому назад? Точно так же обстоит дело и с Доном Пиквиком и Санчо Уэллером: если их веселый нрав, их мягкий юмор и добросердечие трогают и покоряют нас, почему бы им не радовать наших детей и внуков и не доставлять такое же наслаждение читателям двадцать пятого века, как и девятнадцатого? Так пусть себе Критикан не тревожится мыслями о будущем.