Зазвучавшие было в его голосе стальные нотки тут же пропали, растворившись в дружеских интонациях. Он был благодарен за участие и не собирался это скрывать. Ну разве что разбавить иронией:

— Премного тебе благодарен.

— Господи, да за что?

— За заботу и внимание к ближнему.

— Что-то я особой близости не припомню, — окончательно осмелела девушка.

— Близость духа бесценна! — проговорил Быстров, поднимая вверх указующий перст. Этакий восклицательный знак в конце предложения.

— Но ею отношения не исчерпываются, — парировала девушка. — Ладно, иди уж. Старик в комнате отдыха. Ждет.

Матвей нахмурился. Личная комната отдыха — привилегия. А он против всех и всяческих привилегий!

Подобную нетерпимость следовало отнести к недостаткам и слабостям специального агента Быстрова. Потому что бывают исключения. Вернее так: не бывает без исключений. Вполне оправданных, разумных, особенно когда дело касается людей заслуженных, престарелых, ущербных, увечных и многодетных. И вообще, упертость — проявление гордыни. Низкое чувство. Но с другой стороны, Николай Семенович Ухов не был ни главой большого семейства, ни пенсионером. (Стариком его называла только Любаша, вкладывая в это все свое уважение и даже обожание; другие подчиненные таковой вольности себе не позволяли, хотя уважали не меньше, просто они считали себя мужчинами.) А вот заслуженным человеком полковник безусловно был.

Матвей почувствовал неуверенность, как бывает, когда человек сердится, и вроде бы оправданно, но в то же время подозревает, что злится напрасно. И все же он хотел повернуться и уйти, однако взыграло другое чувство — любопытство. Быстров слышал о «святая святых» руководства, но бывать в комнате отдыха Ухова ему не доводилось.

Он вздохнул и открыл высокую, обитую кожей и простеганную хромированными нитями дверь.

Самой важной деталью обстановки начальственного кабинета был стол совещаний, размеры имевший поболее «абаку-мовского». И сукно на нем отсутствовало — хоть рваное, хоть целое, хоть новое, хоть старое. Потому что ткань не требовалась. Столешница, изготовленная из карельской березы, с прихотливыми разводами и темными вкраплениями, смотрелась очень красиво.

Расставленные на столе керамические пепельницы-корабли могли принять в свои трюмы не одну сотню окурков. Помимо глиняных парусников, стол украшал букет цветов в хрустальной вазе. Живые цветы на рабочем месте — это была слабость полковника, безобидная, а значит, простительная прихоть. Быстров мог сколь угодно сурово относиться к привилегиям, но ими тут и не пахло. Пахло исключительно цветами. Их Любаша каждое утро покупала на выдаваемые полковником Уховым деньги. «Нежной души человек», — подумал Матвей, причем подумал без насмешки или, упаси боже, сарказма.

Дверь в комнату отдыха замаскировали под деревянную панель облицовки кабинета. Как Матвей и предполагал. Частенько, сидя на совещаниях, он гадал за какой из стенных панелей прячется вход. Оказалось, за второй от окна.

Сейчас дверь-панель была приотворена.

— Быстров?

— Я.

— Заходи.

Матвей направился через огромный кабинет, и каждый его шаг рождал тихое, какое-то скрипучее эхо, осторожно царапающее полированные стены. На пороге «святая святых» он замер. Следовало бы доложить, дескать, явился по вашему приказанию, соблюсти субординацию, а вместо этого стоял как вкопанный и только глаза пучил. Было с чего.

В крохотном помещении не имелось ни паласа, ни холодильника, ни бара с напитками. В этих стенах не предавались неге хотя бы потому, что не на чем. Чуть ли не половину комнатки занимал верстак, заваленный обрезками картона, листами мелованной бумаги, каким-то колющим и режущим инструментом. С одной стороны верстака громоздился винтовой пресс, к противоположному краю были прикручены тиски.

Полковник Ухов стоял у верстака, держа в руке кисть. Его начальственный живот охватывал заляпанный клеем клеенчатый фартук. Больше всего Николай Семенович напоминал сейчас мастерового-сапожника из старых фильмов «про революцию».

— Удивлен?

Матвей даже не ответил, настолько удивился.

— О пенсии мечтаю, — признался Ухов. — Книжки буду переплетать. Ни тебе бандитов с автоматами, ни олигархов с адвокатами. Славно-то как!

— Заждется вас собес, — сказал Быстров, наконец-то обретший голос.

— Это почему?

— Так ведь сами сколько раз говорили: покой нам только снится!

— Это раньше меня Блок написал.

— А еще говорили, что, пока страну от всякой дряни не расчистим, не будет нам ни сна, ни отдыха. Ведь говорили, Николай Семенович?

— Не отказываюсь. Придется попахать. Не государство — авгиевы конюшни, а мы не гераклы. Но мало ли чего в запале не скажешь!

— В запале?

— Ну, не в запале, а для поднятия духа на неизмеримую высоту. Устраивает?

— Не очень.

— Почему?

— Юмора не люблю. Такого.

Николай Семенович взглянул на него серьезно и строго и произнес то, чего спецагент Быстров никак не ожидал:

— Да, глупость сморозил. Вкалывать нам еще и вкалывать. А о пенсии я только мечтаю. Ну должна же быть у человека мечта! Без мечты и жизнь не в жизнь.