Однако Алконост не растерялась, мощно тряхнув вторым крылом, с которого слетел рой стальных перьев. Брюнетка дернулась было, пытаясь уйти в сторону от залпа, но уж больно грузным было птичье тело. Орлы, вон, в небе – тоже сама скорость, красота и грация, а на земле по части маневренности им любая курица даст сто очков вперед.

Рой стальных перьев вонзился в лицо, длинную шею и раззявленный рот Сирин. Дево-птица поперхнулась своим ужасным криком, покачнулась – и рухнула на землю, заливая ее брызжущей во все стороны черной кровью.

– Ты убила ее! – завизжала рыжая – и длинно, словно из огнемета, плюнула пламенем в блондинку.

И не промахнулась.

Роскошная светлая грива Алконост загорелась, окутав красивую голову монстра ревущим огненным ореолом. Волосы так не горят, по ходу, слюна рыжей обладала повышенной горючестью, была чем-то вроде напалма.

Однако блондинка не растерялась. Рванулась вперед – и страшным ударом оставшегося железного крыла снесла рыжей голову.

На землю, заваленную трупами погибших воинов, рухнул еще один.

Обезглавленный.

Ноги Гамаюн неистово молотили по воздуху, как у обычной умирающей птицы, которой отрубили голову точным ударом ножа. Блондинка же молотила руками, пытаясь сбить пламя со своей головы, но получалось это у нее неважно. Лица у дево-птицы уже не было, одна сплошная черная корка, но жидкий огонь и не думал униматься, медленно стекая вниз, на роскошную грудь, забрызганную кровью убитых сестер…

Я ж не зверь какой, чтобы смотреть, как живое существо умирает в мучениях. Подобрав меч, я подошел к Алконост и вонзил сверкающий клинок прямо под оторванное крыло.

Мне не раз приходилось убивать птиц – подранков диких уток, пролетавших над Зоной, либо кур и гусей, случайно попавших мне в руки. Так что я отлично знал, где у пернатых находится сердце, – и не промахнулся.

Алконост вздрогнула, и сквозь неестественно сильный рев пламени я услышал:

– Благодарю, богатырь. Прими мой последний подарок…

С крыла Алконост упало перо, отличающееся по цвету от остальных – серебряное, с золотыми прожилками. А следом рядом с ним рухнула мертвая дево-птица.

Все…

Я устало выдохнул.

Когда организм работает на пределе сил, это сразу чувствуется. Мне проще с кучей противников драться, чем хитростью решать подобные ситуации. Море нервной энергии расходуется, и сейчас у меня было ощущение, что я в одну харю пару вагонов с цементом разгрузил. Усталость навалилась нереальная, но больше, чем спать, хотелось жрать – тоже, кстати, верный признак того, что организм истратил все доступные ресурсы и готов дать сбой, как машина, которую забыли заправить топливом.

Впрочем, эта проблема решилась быстро.

На поле лежало много мертвых воинов, а хороший солдат всегда тащит на себе мешок, где сложено самое необходимое и куда в случае удачи можно будет сложить добычу. Так что я довольно быстро разжился краюхой хлеба, шматом сала, двумя луковицами и кожаным бурдюком, наполненном какой-то светло-зеленой жидкостью.

Я смутно помнил, что в былинах говорилось о том, будто на Руси пили «зелено вино», это и ввернул, когда языком чесал с дево-птицами. Ну, и вот оно теперь, по ходу, в руках. Сильно пахнет травами, оттого небось и «зелено», что на них настояно.

Попробовал я его – и выплюнул. Редкая гадость. Может, это тоник какой местный, а может, и слабительное, чтоб от диеты из солдатской недоваренной каши запора не было. Ну на фиг.

Короче, нашел я другой бурдюк, с водой, и довольно быстро умял все найденное. После чего меня закономерно потащило в сон, даже шлем Тугарина не помог, хоть и честно пытался. В общем, постелил я на землю чей-то плащ, положил голову на чью-то отсеченную ногу, так как поблизости больше не было ничего, напоминающего подушку – и вырубился напрочь…

Проснулся я от того, что какой-то настойчивый лучик солнца слишком уж бесцеремонно пытался влезть между моих сомкнутых век. Неприятное ощущение, хуже будильника в шесть утра.

Я попытался заслонить лицо рукой – и окончательно проснулся от знакомой вонищи. Так сладковато и тошнотворно пахнет кровь, которая начала гнить. Вся моя ладонь была в той кровище – пока спал, случайно положил ее прямо в багровую лужу, которая не впиталась в землю, и без того насквозь пропитанную кровью.