— Вы что, читать не умеете? У нас сегодня закрыто.

Сказав это, он направился обратно в дальний конец зала, где была открыта дверь в освещенную солнечным светом дальнюю комнату.

Макс подошел поближе к картине: футов шесть-семь на пять, зеленоватые и более насыщенные оттенки зеленого с мазками красного, желтоватой охры, черного... Он с трудом мог представить, что бы это могло означать. Возможно это джунгли, из густых зарослей которых появляются вот эти зеленые человечки; трудно сказать. С другой стороны к столику было прислонено ещё несколько картин. Со стен снимали картины, вот эти пока оставлены на полу, а их места займут новые полотна. Рене готовилась к очередному вернисажу, по ходу которого согласно заведенного же её порядку, посетителей должны были угощать вином и сыром. Может быть сама она в дальней комнате, в своем кабинете. Макс взглянул в ту сторону, и увидел, как все тот же парень выносит в зал очередной холст.

— Я повторяю, сегодня у нас закрыто, — сказал он, прислоняя картину к той, что была вынесена им раньше. Выпрямившись, он отбросил с лица волосы. Жесткие и очень густые волосы, явно больше, чем надо. И лицо его как будто показалось знакомым...

— В чем дело-то? — снова спросил он у Макса, продолжавшего неподвижно стоять посреди зала.

И Макс едва сдержал улыбку.

— Дело в том, что я муж Рене.

— Да..., — только и нашелся тот, что сказать в ответ.

— Где она? Вон за той дверью?

— Она вышла перекусить.

— А ты здесь работаешь?

Макс видел, что юному паршивцу его тон пришелся не по душе, потому как он отрезал:

— Нет, я здесь не работаю.

А затем развернулся и удалился в дальний конец галлереи.

Макс обошел вокруг стола, где стояло ещё несколько зеленых картин. Он нагнулся, чтобы разглядеть подпись — черные каракули в нижнем углу полотна.

Дэвид де ла Вилья.

Значит это и есть Да-вид, уборщик-кубинец из «Чак & Гарольдз», которому Рене несколько недель тому назад предрекла, что о нем все скоро заговорят. Тем временем парень вынес в зал очередную картину...

Он примерно пяти футов и девяти дюймов роста, а уж вести наверняка не больше ста тридцати фунтов вместе с этой своей черной футболкой и узких черных джинсах.

— Это ты и есть Дэвид, а? — первым нарушил молчание Макс, произнося его имя на американский манер. — А я как раз думал, на что это может быть похоже. — Он не сводил взгляда с картины перед собой.

Уборщик-кубинец на это важно ответил:

— Это то, что есть на самом деле, а не то, на что это должно быть похоже. — Он открыл ящик стола, и вынув из него газетные листы, на которых красовался набранный большими буквами заголовок: «Дэвид де ла Вилья», протянул их Максу. Пресс-релиз. Имя, год рождения 1965 в Хайалиа, штат Флорида... И ещё сказал: — Если уж не разбираетесь, то прочитайте, что об этом пишут газеты. Это вырезка из «Пост».

Макс быстро нашел подчеркнутую цитату. И начал читать вслух:

— "...де ла Вилья выносит на суд зрителей яркий коллаж из событий своей жизни, который хоть и представлен в виде метафоры... так... его отличает по-юношески смелый и вызывающий противоречивые чувства художественный стиль." — Макс снова взглянул на картину. — Да... теперь я вижу эту самую юношескую смелость. А уж противоречий здесь хоть отбавляй. Ты чем обычно созжаешь свои шедевры? Уж не совковой ли лопатой?

— Теперь я вижу, что вы в этом ни черта не смыслите, — ответил художник-уборщик.

В другое время Макс может быть и сам признал это, но только не сегодня, будучи положительно уверенным, что где-то он уже видел этого парня. Казались знакомыми и вставленная в ухо серьга с крохотным бриллиаником, эти волосы, эта его манера поведения, эти аккуратные усики.

— А что это за люди? — спросил Макс, указал на картину.

— Из моей жизни, — ответило новоиспеченое дарование, — они ищут аути, чтобы навсегда уйти из нее.

Макс подошел поближе.

— Тут кажется что-то приклеено, да? А я-то сперва подумал, что это все намазано краской. Похоже как будто на листья.

— Сахарный тростник. Я представляю жизнь как поле сахарного тростника, на котором мы заблудились и откуда нужно выбраться.

— Насколько мне известно, в Хайалиа не растет тростник. И если вот это твоя жезнь, — Макс перевел взгляд с картины на её создателя, — то почему я не вижу тут ничего, чтобы могло ассоциироваться с кражей со взломом? Разве не я несколько лет тому назад оформлял на тебя поручительство? Кажется, тогда тебя посадили за грабеж?

— Вы что, с ума сошли?

— Разве твое имя не Дэвид Ортега?

— Мое имя написано здесь. Можете прочитать.

— Что? Де ла Вилья? Так это же твой псевдоним. В те времена, когда мне пришлось впервые с тобой познакомиться, ты был обыкновенным Дэвидом Ортегой. Ты попался на хранении краденного и отсидел примерно шесть месяцев.

Дэвид Ортега де ла Вилья развернулся и собрался было уйти.

— И что, кто-нибудь платит деньги за такую мазню?

Художник, в прошлом ресторанный уборщик, остановился и обернулся.

— Теперь мне понятно, почему она ушла от вас.