– ПапА! – закричала Мари и побежала ко мне. Я вскочил со стула и подхватил ее на руки. Девочка клюнула меня в щеку и обняла за шею. От нее приятно пахло молоком и свежестью – так, как может пахнуть чистый, здоровый ребенок. Я сел на стул и переместил Мари на колени. Она поначалу застеснялась, спрятав лицо в мундир, но потом освоилась и повернулась к присутствующим.

– Спасибо, Глафира! – сказал я. – Дочку не узнать. Чистая, нарядная. Хлопот с ней не приключилось?

– Поначалу дичилась, – ответила горничная. – Но потом увидела моих маленьких и оттаяла. Я их всех в одно корыто посадила, мои стали брызгаться друг на дружку, смеяться, Машенька – следом. Блины с маслом с охотой ела, молока аж два стакана выпила. Хорошо, что вы одежонку привезли, было во что переодеть. Хорошенькая у вас дочурка, ваше сиятельство! Я, как отмыла и переодела, так прямо ахнула. Чистый ангелочек! – она умильно улыбнулась.

Вот что серебро животворящее делает! Хотя, похоже, что Глафира говорит искренне, видно, что детей любит. Хорошую няньку присоветовал Егор. Вон как легко разобралась с психической травмой девочки – взяла и сунула ее к своим детям. Смена обстановки, новые впечатления, вот девочка и оттаяла.

– Благодарю, Глафира, – сказал я. – А сейчас оставь нас. Хочу побыть с дочкой.

– Ей скоро спать ложиться, – забеспокоилась горничная. – На дворе давно стемнело.

Ну, да, в этом мире у богатых дворян не принято самим растить маленьких детей – отдают их нянькам. Те приносят или приводят отпрысков к родителям, пара слов, чмокнули в щечку и отдали обратно. Только я так не хочу.

– Со мной ляжет. По пути в Залесье вместе спали.

– Как хотите, ваше благородие, но не дело это, – нахмурилась Глафира. – Даже у крестьян дети спят отдельно. Негоже приучать.

– Хорошо, – вздохнул я. – Дай мне побыть с дочкой. Мне завтра уезжать. Позже заберешь.

Глафира поклонилась и вышла. Внезапно из-за стола встал Егор. Подойдя к нам, он достал из кармана кусочек синеватого сахара величиной с полмизинца. Обдув с него крошки, протянул Мари.

– Угощайся, Мария Платоновна!

Девочка схватила сахар и сунула его в рот. Зачмокала. Бывший унтер-офицер с умилением наблюдал за этим.

– Спасибо, Егор Петрович! – сказал я. – Откуда сахар?

– У французов взяли, – пожал плечами Егор. – Завалялся в кармане.

Сомневаюсь я, что «завалялся». Сахар в этом времени редок и дорог, его и офицеры видят не каждый день. Наверняка для женщины какой сберегал, но при виде ребенка не выдержал. Тем более, спасибо.

– Ну что, господа, – сказал я после того как Егор вернулся за стол. – Не жалеете, что проделали долгий путь ради этой крохи?

Я погладил Машу по головке. Она прижалась ко мне теснее.

– О чем жалеть, Платон Сергеевич? – пьяно улыбнулся Кухарев. Все-таки набрался, выпивоха. – К своим же пришли. В баньке попарились, водочки выпили, скусно и сытно поели. Заночуем опять же под крышей – в тепле и на кроватях, а не на еловых лапках в шалаше. Всегда бы так воевать!

Он хохотнул. Офицеры заулыбались.

– Егор Кузьмич прав, – сказал Синицын, – но сказал не все. Понимаю так, что вам неудобно перед нами, Платон Сергеевич. Что ради вашей дочурки, отряд проделал такой марш?

Я кивнул.

– А вот это зря, – покачал головой подпоручик. – Ради вас мы бы на край света пошли. Скажу, почему. Коли б не вы, мы в этом Залесье, – он постучал пальцем по столу, – еще летом легли бы. А не здесь – так в Смоленске или под Бородино. Возьмем Малый Ярославец. Командуй нами тот же Спешнев – не в обиду ему будь сказано, человек он хороший, но никто бы не уцелел. Растерзали бы французы. Вы ж придумали, как переправу им сорвать и нас спасли, когда гусары каре прорвали. Я прав? – посмотрел он на офицеров.

Те закивали.

– Ладно, такова доля солдатская – живот свой сложить, – продолжил Синицын, – продолжил Синицын. – Но теперь мы при эполетах, – он коснулся пальцем плеча. – Только не видать нам офицерства без вас, Платон Сергеевич. Именно вы убедили Спешнева написать представления на наши чины. Я, как фельдфебель, еще, может, и выбился бы в прапорщики, а вот остальным не светило. Теперь мы благородия. Моих сыновей не запишут в полк, и они не будут тянуть лямку, как их батька[2]. Ни меня, ни их никто не посмеет высечь, даже зуботычину дать не посмеют. Потому как нельзя! Дворяне-с, – хмыкнул он. – Какие-никакие, но по бумагам числимся. С трофеями опять-таки вы ловко придумали. Не скажу, что мы раньше их не брали, да только как? Ухватил, приховал – твое. А нет, увидит командир и давай сразу ругаться, судом грозить. Дескать, мародерствовуешь. У самого, может, задница голая, последний кусок перед жалованьем доедает, но спесь дворянская не позволяет нагнуться и подобрать. Вы не только разрешили, но еще наладили дело так, что каждому доля перепадает. Кое-кто уже и капиталец скопил. Кончится война, выйдем в отставку, кто лавку заведет, а кто трактир откроет. Будем жить и горя не знать.

– Нельзя дворянину в лавке торговать, – возразил я. – В трактире – тем паче.

– Зачем же самому, Платон Сергеевич? – улыбнулся Синицын. – На то людишки есть – мещане или купцы. От живой копейки не откажутся. Я вам более скажу: к офицеру в отставке купцы в товарищи наперебой проситься станут. Дворяне ведь податей не платят, у них барыш больше.

Вот что значит – человек в своем мире живет. Я бы не додумался.

– Так что мы за вас горой, – закончил поручик. – Даже не сомневайтесь.