Девочки ехидно цедили через губу. Мол, сегодня опять «Пуазоном» облилась. Так мы называли DIOR POISON.

У Гали были отличные ножки. Длина клетчатой или красной юбки – на ладонь выше колена. И неизменная черная водолазка под горло. Мы привыкли к такому образу. Ремень – в тон на талии. Волосы убраны в хвост. И честно называли вид Гадины вульгарным. Хотя сами могли вырез до пупка на блузке соорудить. Или обрезать платье по самое не могу – трусики наружу. Но это же мы. Бедные, честные девчонки.

А Галя дело другое. Ей не прощали вполне себе приемлемое мини.

Гадина!

Гадина!

Гадина!

Однажды она простыла. Подкашливала. Была бледнее обычного. Потом не пришла неделю, вторую. Кто-то сказал, что лежит в терапии. Чуть ли не с пневмонией. Долго думали, навещать или нет. Она же с нами не… И ни…

Все же как-то решились. Может, и от некоторого злорадства. Мол, все при ней, а она чахнет. Не иначе как от общей подлости ее ядовитой натуры. Вот!

Как раз под Новый год дело было. Собрали, что смогли. Пару книжек, одну из них на английском, отняли у кого-то. Носки вязаные. Ведь зимой в палатах бывает холодно – пригодятся. Три пришибленных мандарина. И вместо цветов – веточка елки.

Пришли. Назвали фамилию.

Двух из пяти, а мы приперлись кучей, пропустили наверх в отделение. Остальным велели подождать, пока первые сходят и вернутся.

Гадины на месте не оказалось. Куда-то отошла.

Мы – две обезьянки – стояли и глазели, впервые в одноместной палате побывали. В платной. Они только-только появились в больничках.

Резко раскрылась дверь. Вошла суровая тетка. Ростом даже повыше Гали. Показательно широкая в плечах. Явная бой-баба или родина-мать. Это смотря как – с одной стороны баррикады ты с ней оказался или по разные. Врага она будет крушить, или ты под мощную длань подвернешься.

Взгляд – суровый. На голове химия, уже поредевшая шевелюра. И фамильная манера смотреть прищурившись.

Мазер. Решили мы. И синхронно поздоровались.

Тетка улыбнулась. Похвалила наши немудреные гостинцы. Сказала, что Гале все передаст. Увидеть ее мы не сможем. Она – в барокамере. Еще два часа не вернется в палату. Ну, тогда мы покивали. Попросили передать приветы и пошли себе вниз.

А на выходе из отделения нас поймала санитарка. Мол, как хорошо, что вы подружку навещаете. Такая девка хорошая, храбрая, особенная. И сидит одна целыми днями, как сыч. Вы чаще приходите.

Я зацепилась за слово «храбрая». Почему? С какой стати? Санитарка руками, как мельница, замахала. Неужели не знаем? Девка-то почему носит водолазки под горло с длинным рукавом? У нее же на спине и плечиках нет клочка кожи целого. От затылка до задницы – жуть кошмарная. Ведь смотреть на эти рубцы – слезы горькие. Собой заплатила, а дитенков вытащила! Как раз старшеклассница была. Лет пять назад. Летом шла и увидела огонь. А пацанчик кричит. Галя ваша, вот зверюга же, нашла чем высадить стекло. Влезла в дом. Мальчика сразу взяла. Передала тем, кто стоял и смотрел. Очевидцы собирались понемногу. Тут пацан и завопил, что еще сестренка в доме. Ну, Галя и стала ее искать. В дальней комнате под кроватью. А вылезти в окно уже не смогли. Отрезало огнем.

Она прижала ребенка к груди. Накинула какой-то плед или одеяло себе вперед, на малышку в несколько слоев. И спиной вперед ломанулась через все двери.

Почему волосы у нее почти не сгорели – загадка. Затылок только чуть-чуть. А спина и плечи – до костей. Почти год в ожоговом валандалась. А на ребенке – ни царапинки, ни пятнышка.

Двух спасла. А вы спрашиваете, почему храбрая.

Откуда санитарка это все знает? Да она – соседка погорельцев. Про Галю же статья была в газете. Неужели не помним?

Лето. Каникулы. Лет пять назад. Не про такие случаи мы читали, видимо. А может, и не читали перестроечную прессу вовсе. Почему не случилось ни у кого из группы с ней общих одноклассников или друзей? И так бывает… Не знали!

Сказать, что вышли из отделения пришибленные?

Нет. Хуже. Как через мясорубку пропущенные.

Я изгрызла себе губы. За каждое мерзкое слово, сказанное и подуманное про Галю, хотелось надавать оплеух. Себе самой. Всем нам.

Тряслись мы, голубушки, выслушавшие историю, – обе. Выложили нашим, тем трем, что ждали. Всех накрыло. Это был даже не стыд. Кипяток.

Жгло. Трясло.

Помню, стояли в коридоре в обнимку, пятеркой, и ревели. Обещали друг другу, что приставать к Гале не будем. Чтобы не было еще противнее. Что не станем ей навязываться.

Но…

Гадиной? Никогда.

Гадины – это мы. Все.

Не навещали ее. Не смогли. Через месяц Галю выписали. Она явилась совершенно прежней. Только помаду с бежевой сменила на ярко-красную.

Группа ждала ее тихо. На парту в первый день занятий положили открытку.

С выздоровлением тебя! И всеми подписями нашими. Галя удивилась. Покрутила в руках прямоугольник картона. Повернулась к нам. А мы честно – в двадцать пар глаз смотрим, не моргая.