— А что бы могли делать вы, скажите пожалуйста? — спросила она.

— Да ничего. Мог бы зарабатывать доллара полтора в день физическим трудом или, может быть, — заметьте, не наверняка — получить место преподавателя на подготовительных курсах у Хэнли; да и то меня, вероятно, вышибли бы через неделю за непригодность.

Мартин внимательно следил за разговором. Он сознавал, что Олни прав, но его возмущало недостаточно почтительное обращение с Рут. Слушая ее, он убедился еще в одном: рассудок и любовь — две разные вещи. Ему было все равно, правильно или неправильно рассуждает любимая женщина. Любовь была выше доводов рассудка. Он не мог любить ее меньше за то, что она не вполне ясно сознавала, насколько необходимо ему пробить себе путь в жизни. Как бы она ни рассуждала, она была ему одинаково дорога.

— Что вы сказали? — спросил он, услыхав, что Олни обратился к нему с каким-то замечанием, прервав течение его мыслей.

— Я надеюсь, говорю я, что вы не сделаете большой глупости и не начнете изучать латынь.

— Но латынь не только способствует общему развитию, — перебила Рут. — Это дисциплина для ума.

— Ну, что же, вы думаете приняться за латынь? — повторил свой вопрос Олни.

Мартин совсем растерялся. Он видел, что Рут с нетерпением ждет его ответа.

— Боюсь, что у меня не хватит времени, — сказал он наконец. — Мне хотелось бы, да некогда.

— Видите, Мартин стремится вовсе не к общему образованию, — торжествовал Олни, — ему нужно чего-то добиться, что-то совершить.

— Но латынь воспитывает ум. Она дисциплинирует его. Она приучает мыслить в определенном направлении. — Рут вопросительно взглянула на Мартина, словно ожидая, что он переменит решение. — Вы знаете, что футболисты всегда тренируются перед решительной партией? Так и латынь тренирует ум.

— Ерунда. Это то, что нам говорили в детстве. Одного только нам тогда не сказали, предоставив самим открыть эту истину, — Олни для эффекта выждал немного и добавил: — Нам не говорили, что человек из общества должен обучаться латыни, но знать ее не должен.

— Ну, это уж чересчур! — воскликнула Рут. — Я так и знала, что вы нарочно так повернули разговор, чтобы ввернуть парадокс!

— Да, это парадокс, — ответил Олни, — но вместе с тем это правда. Латынь знают одни аптекари и юристы, да еще преподаватели латинского языка. Вот если Мартин хочет избрать одну из этих трех карьер, то я складываю оружие. Но во всяком случае, какое все это имеет отношение к Спенсеру? Мартин только что открыл Спенсера и совсем потерял голову. Почему? Да потому, что Спенсер его к чему-то приведет. Вот нас с вами изучение Спенсера никуда привести не может. Вам некуда идти. Вы со временем выйдете замуж, а мне придется только следить за поверенными да агентами, которые будут вести мои денежные дела, когда мне достанется наследство от отца.

Олни собрался уходить, но остановился у дверей и выпустил на прощание еще одну стрелу:

— Оставьте-ка Мартина в покое, Рут; он сам знает, что ему нужно. Посмотрите, как много он уже сделал. Мне иногда даже противно становится — противно и стыдно за себя. Ведь он теперь куда больше знает о мире, о жизни, о людях и обо всем, чем Артур, или Норман, или я, или вы, несмотря на всю нашу латынь, да французский, да англосаксонский, да всю нашу образованность.

— Но Рут — моя учительница, — Мартин рыцарски бросился ее защищать. — То немногое, что я знаю, я знаю благодаря ей.

— Вздор! — Олни кинул на Рут хитро-насмешливый взгляд. — Пожалуй, вы еще начнете меня уверять, что прочитали Спенсера по ее совету, да только я этому не поверю. А о Дарвине и теории эволюции она знает столько же, сколько я — о рудниках царя Соломона. Какой это цитатой из Спенсера вы нас прошлый раз ошеломили? Что-то насчет неопределенного, непостижимого, однородного? Попробуйте-ка преподнести ей эту штуку: посмотрим, поймет ли она хоть одно слово? Ведь это не относится к общему образованию, видите ли! Ну, будьте здоровы! Но помните, Мартин: если вы начнете зубрить латынь, то я потеряю к вам всякое уважение.

Пока длился этот спор, Мартин, несмотря на интерес, с которым он его слушал, испытывал некоторое смущение. Речь шла об учении, об уроках, говорили о каких-то элементарных знаниях, и весь школярский тон как-то не соответствовал важным вопросам, волновавшим его, — той решающей борьбе, которую он, стиснув кулаки, вел с жизнью, — тому трепету, который он так мучительно ощущал, и тому неясному сознанию, что он близок к победе, которое охватило его. Он уподоблял себя поэту, потерпевшему крушение в чужой стране. Преисполненный мыслью о прекрасном, он тщетно пытается передать свои чувства на варварском наречии своих новых собратьев, но песни его — лишь жалкий лепет. То же самое ощущал и Мартин. Он чутко воспринимал величие жизни, а между тем должен был окунуться в какие-то школьные разговоры и рассуждать о том, следует ли ему изучать латынь.

— На кой черт эта латынь? Какое она имеет ко всему этому отношение? — спрашивал он себя вечером, стоя перед зеркалом. — Мертвецы пусть остаются мертвецами. Зачем я должен подчиняться мертвым, подчинять им красоту, которая горит во мне? Красота живет — она вечна. А языки возникают и исчезают. Они — прах мертвых.

И вдруг ему пришло в голову, что он очень хорошо выразил свои мысли. Ложась в постель, он задал себе вопрос, почему он не мог так говорить в присутствии Рут. При ней он становился школьником и говорил, как школьник.