— Ох, ты ж! — улыбнулся Макмиллан. — На собственном опыте убедился, что девчонки доставляют намного больше хлопот, чем мальчишки.

— Вот и мне так говорят.

Макмиллан устроился в кресле, всем своим видом напоминая британского мандарина. Никто бы и не подумал, что ему уже перевалило за шестьдесят, глядя на его гладкую загорелую кожу. Серебристые волосы были зачесаны назад, и каждая клеточка его тела источала уверенность. Он внимательно посмотрел на Стивена, прежде чем сказал:

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Да нет, по большому-то счету. Просто я был немного шокирован, узнав, что я для нее больше не рыцарь в сияющих доспехах, который появляется время от времени из тумана, привозя подарки и рассказывая истории о борьбе со злом. Теперь я — дрянной человечишка, который решил бросить ее в далекой стране.

— Уверен, неправда все это, — улыбнулся Макмиллан. — Все отцы в твоем положении проходят через подобное. Ирония в том, что если б ты на самом деле бросил ее и она никогда бы тебя вообще не видела, Дженни считала бы тебя святым и всячески оправдывала.

— Наверное.

— Не позволяй этому расстраивать тебя. Ведь твоя дочь всегда была у тебя на первом месте, и ты желаешь ей только лучшего. Ее все очень любят. Помню, как мы отмечали ее день рождения вот здесь, в офисе.

Стивен кивнул, желая, чтобы разговор продолжился.

Макмиллан распахнул папку на своем столе.

— Доктор Скотт Холдейн, тридцать пять лет, терапевт семейной медицины в Эдинбурге. По крайней мере был таковым, пока не наложил на себя руки, оставив жену и двух детишек.

Стивен поморщился.

— Тридцать пять?.. Совсем молодой. И что нас здесь интересует?

— Не уверен, что есть что-то интересное, но вполне возможно. Его жена твердо уверена, что он не совершал самоубийства.

— Стандартная реакция, — пожал плечами Стивен. — Трудно, должно быть, смириться с подобным.

— Ну, она явно такого намерения не имеет, настаивает, что мужа убили, и использует любую возможность заявить об этом публично. Она уверяет, что он был верным супругом и отцом, верующим христианином, он был счастлив и доволен своей работой и вообще жизнью.

— А что в полиции говорят?

— Тело нашли в лесном массиве недалеко от места, где он жил. Местность называется Обитель Хёмибэдж Брейд. Он перерезал себе запястья. Не было никаких доказательств, что это не самоубийство, разве что не нашли никакой записки, да и полицейским не удалось выяснить, с чего бы это Холдейну сводить счеты с жизнью. Кажется, он был именно таким, как говорит его жена. Вероятно, по той же самой причине они не смогли выявить ни одного повода, по которому бы кто-то захотел убить его.

Стивен задумался на минуту, прежде чем сказал:

— Все это очень печально, но, прошу прощения, я не вижу, причем тут наша команда?

— Жена Холдейна — умная женщина, работает медсестрой в Королевском Госпитале в Эдинбурге. Она настаивает: мужа убили из-за чего-то, связанного с одним из его пациентов.

— Убил кто-то из пациентов? — воскликнул Стивен.

— Нет, ничего подобного, — успокоил его Макмиллан. — Врач лечил ребенка от кожного заболевания. Мать была недовольна тем, как справлялся с лечением их терапевт, поэтому ребенка перевели к Холдейну. Он направил девочку в кожную клинику, где диагностировали что-то вроде витилиго… — Макмиллан вопросительно посмотрел на Стивена.

— Не совсем моя область, — пожал плечами тот, — но, насколько помню, это довольно безобидная проблема с пигментацией, приводящая к появлению белых пятен на коже, что скорее смущает, чем подвергает опасности.

— Это совпадает с тем, что у меня уже есть, — кивнул Макмиллан. — Однако, девочку, похоже, очень беспокоила ее болезнь. И в один «прекрасный день», вернувшись домой, мать, как она сама считает, увидела, что дочь попыталась свести пятно кипятком.

— О, господи! — присвистнул Стивен.

— По словам жены Холдейна, по этому поводу с доктором возникли какие-то разногласия. Холдейн был уверен, что ожог — случайность.

— Ужасная ситуация, — покачал головой Стивен. — Что с ребенком?

— Девочка все еще в госпитале и довольно серьезно больна.

— Она смогла пролить хоть каплю света на случившееся?

— Девочка едва пару слов произнесла с момента трагедии.

— Бедняжка. Сколько ей?

— Тринадцать.

— Они такие ранимые и застенчивые в этом возрасте…