— К чему вся эта чертовщина?

— К тому, что у меня нет… опыта.

В его голосе зазвучала удивительная ласка:

— Да с какой стати вы взяли, будто я отказываюсь от вашей помощи из-за этого?

— Тогда почему? — выдохнула она.

— Это слишком жестокое испытание для случайно попавшего в историю человека.

— Но все-таки попавшего! И не исключено, что это вовсе не случайность. Убийцей вполне может оказаться кто-то из моих знакомых, из тех, кого я знала в прошлом.

— Мужчина на кухне цвета авокадо.

— Как вы об этом узнали? — ошеломленно прошептала она.

«Как ты вообще мог об этом узнать?!»

— Прошлой ночью мне приснился сон, вернее, кошмар. Я увидел вас, и кухню, и нож для разделки мяса.

Но ведь это был ее сон, ее ужас, не дававший покоя на протяжении одиннадцати лет! И именно вчерашней ночью она спала как убитая, не видя снов, чувствуя себя в безопасности!

— Это что, тоже подвластно вашему таланту? Видеть чужие сны? И даже кошмары?

— Нет, — мягко откликнулся Лукас. — Такого прежде не случалось. — «Пока я не повстречал тебя!» — Может быть, все случилось потому, что вы сами готовы были рассказать мне о нем. Разве не так? Когда я расспрашивал вас о причинах ухода из школы за месяц до выпуска?

— Да. Я чуть не рассказала о нем. Сама. Но потом решила, что к делу это не относится… Наверное… Его зовут Марк. Он появился, когда мне исполнилось четырнадцать. И поначалу мама даже собиралась выйти за неге замуж, но потом они решили, что играть свадьбу не стоит. Оба уже состояли когда-то в браке, оставившем лишь неприятные воспоминания, а им и так было хорошо и не требовалось ничего менять. Марк сделал ее такой счастливой, и ко мне он относился по-доброму. Тогда у меня почти не было друзей. Я была такой страхолюдиной — настоящее пугало. А Марк говорил, будто я особенная.

Пугало. Было ли это прозвищем, полученным от одноклассников долговязой, нескладной, тощей девчонкой с копной рыжих волос, грезившей наяву о несбыточном счастье и о том, как она будет шить для своей матери подвенечное платье?

Да так оно и было. И ласковый голос Лукаса был обращен далеко в прошлое, к той затравленной, загнанной девчонке:

— Но это тоже не принесло радости?

— Нет. Марк взял в привычку заходить ко мне в комнату, когда я одевалась, и ужасно оскорблялся, если я стеснялась и просила его уйти. — Гален, та Гален, что жила в настоящем, заметалась по гостиной, не в силах оставаться на месте, стремясь отдалиться от Лукаса хотя бы на несколько шагов, прежде чем сделать новое признание: — Он возмущался, говорил, что заменил отца, которого я никогда не видела, и ему нетрудно было заставить меня почувствовать себя неблагодарной и виноватой. Марк утверждал, что из-за отсутствия в доме мужчины у меня замедленное развитие. В этом случае вполне нормально — и даже необходимо, — чтобы отец следил за физическим развитием дочери. Тогда ему будет известно, когда придет пора тревожиться из-за мальчишек, с которыми я дружу. В конце концов Марк стал вваливаться ко мне в спальню в любое время, когда ему хотелось, и смотрел на меня часами, постоянно отпуская замечания.

— О чем?

Сейчас она застыла возле дивана, на котором расположилась целая толпа кукол в недавно сшитых халатах и ночных рубашках.

— О моих… формах. Вернее, об их отсутствии. А еще он издевался над моей одеждой. Какая она просторная и неуклюжая. Марк не трогал меня. Да и с какой стати? Получалось, что придраться не к чему: никакого сексуального насилия не было.

— Однако под всем этим подразумевался секс, — пробормотал Лукас себе под нос. Секс с примесью садизма. Потому что Марку доставляло удовольствие издеваться и унижать беззащитную девочку. Точно так же, как делает Женский Убийца. — И теперь вы это знаете.

— Да. Наверное, подсознательно я все поняла еще тогда. Я старалась избегать Марка, держаться от него подальше, и в итоге почти перестала бывать дома.

— А где вы были?

— Ну, — задумчиво начала она, — сперва я гуляла за городом, среди кукурузных полей, если позволяла погода. Зимой бродила по парку, или сидела в библиотеке, или грелась в овощном магазине. Там я и познакомилась с Джулией. В овощном магазине.

— С Джулией?

— Да. С Джулией и ее сестрой Эдвиной. Винни. — «Нашей милой малышкой Винни…» Гален погладила по голове Барби с длинными черными волосами и заговорила, обращаясь к миниатюрному нарисованному личику: — Девочки пришли в магазин, чтобы купить тапиоки для пудинга. Они жили со своей бабушкой — с бабулей Энн, которая и ходила за покупками, но в тот год декабрь выдался на редкость холодным, и она приболела. Винни тогда едва исполнилось полгода и Джулия, держа сестру на руках, как раз о чем-то с ней говорила, когда в магазин вошла леди со своим маленьким сынишкой и ему захотелось «посмотреть на младенца». Но стоило этой женщине повнимательнее взглянуть на Винни, как она заверещала будто резаная: «Да как ты посмела вытащить на люди такую образину?! На нее же смотреть тошно! Как тебе не стыдно?»

Ласково, осторожно Гален снова и снова проводила пальцами по спутанным черным прядям маленькой куклы.

— Конечно, Джулия и не подумала стыдиться. Когда она смотрела на сестренку, то видела лишь любовь и преданность, хотя всем остальным Винни могла показаться… — Гален умолкла, не в силах подобрать нужные слова.

— Кем? — Его голос был так же ласков, как ее пальцы. — Вы не можете вспомнить? Или Винни кажется вам такой же, какой ее видела Джулия, — милой маленькой девочкой?

— Да, — прошептала Гален. — Такой Винни и была, но она родилась с врожденными аномалиями, и скрыть их было невозможно. Врачи вообще считали, что смерть заберет ее вскоре после рождения.

— Но ей исполнилось полгода, когда вы увидели ее впервые.

— Да. К тому времени врачам надоело удивляться и пытаться предсказать, сколько еще она проживет на свете. Правда, одно они знали точно: Винни никогда не сможет ходить самостоятельно. И это оказалось правдой. Врачи, кроме срока ее жизни, ошиблись еще в одном. Она не была слепой. Однако видела Винни в какой-то своей, искаженной палитре. В ее мире дневной свет имел зеленый оттенок, а ночь казалась золотой, с луной цвета аквамарина. Но больше всего ей нравился цвет кукурузных полей — бирюзово-синий.