— Нормально. Коммерческая психушка — все равно что санаторий. В принципе, никакой разницы — что на воле, что там. Даже, поверишь ли, отношения там более человеческие, что ли. Все стараются друг друга поддержать, подлечить…

Отчего-то горячась, я начал рассказывать про своих тамошних друзей, приватизатора и пахана, про новейшие методы лечения полоумных… В ее глазах, помилуй Бог, блестели слезы. Крепко сжав мою ладонь, спросила:

— У тебя отдельный номер?

— Да.

— Там кто-нибудь есть?

— Кому там быть, ты что?!

— Пойдем скорее…

Чуть не силком протащила мимо улыбающегося клерка, мимо роскошной, во всю стену картины «Искушение Христа», вверх по лестнице, устланной оранжевым ковром. Я снова был в ее власти и хотел того же, чего она. Еле попал ключом в замочную скважину. Постель разбирать не стали, повалились поверх покрывала. С громадным облегчением я швырнул пиджак через всю комнату. Ухватился руками за вырез ее платья, рванул, затрещала тонкая ткань. Полина не носила лифчик. Ее полные груди, золотистые, с торчащими сосками брызнули в глаза, как два солнца.

Уже сумерки заглянули в окно, когда мы опомнились, отдышались. Лежали, слипшись боками, как два остывающих пельменя.

— Микрофон в пиджаке, — сказал я. — Оттуда вряд ли слышно.

— На тебя вышел Циклоп?

— Да.

— Теперь я его должница… Сколько с тобой людей?

— Знаю одного Федоренко… А так-то много вокруг мелькает. Всех не перечтешь.

— Чего от тебя хотят?

— Чтобы заманил тебя домой, в Москву.

— Чем заманил? Договаривай.

— Давай лучше встанем.

Я первый сполз с кровати, сходил в душ. Поглядел на себя. Глаза красные, как у колдуна. Вернулся в комнату, достал кассету, вставил в гнездо. Нажал кнопку. Экран засветился, по солнечной поляне бежала счастливая девочка с сачком. Сюжет на три минуты. Полина повернулась на бок и молча досмотрела до конца. Холодно сообщила:

— Это моя дочь. Маринушка.

— Я знаю.

— Она у них?

Я взял с кровати подушку и бросил на пиджак.

— Так велели передать. Мне ее не показали. Я видел только пленку.

— Дай сигарету.

Я принес пепельницу на кровать. Задымили.

— Включи еще раз, — попросила Полина.

Снова по экрану побежала девочка, наткнулась на мужчину, взлетела в небо… У Полины лицо оставалось бесстрастным, сухим. Голубенькая жилка набухла на виске.

— Знаешь, Миша, я, наверное, очень плохая мать. Да что там, вообще никакая не мать. Но я соскучилась. Хватит. Придется съездить, забрать ее оттуда.

Подумав, я спросил:

— Ты уверена в этом?

— Не уверена, но надо. Бедная кроха!

Что такое «надо» в ее представлении, я догадывался: это то, что ей хочется. Если захочет луну с неба, то это и будет «надо».

Словно озябнув, натянула на себя покрывало. Я пристроился рядом. Стемнело, а мы все сидели, нахохлясь, как два вечерних голубка. Ночь в высоком окне была сиреневого цвета. Звуки музыки, доносящиеся откуда-то снизу, смешивались с утробным урчанием улицы, будто мимо дома, пофыркивая, проползало неведомое доисторическое ископаемое. Когда еще придется так посидеть, думал я. По-семейному.

— Миша, придется помириться с Эдичкой.

— Я с ним не ссорился. Просто он распорядился, чтобы меня усыпили. Это обыденка.

— Он сам переживает.

Это был перебор. Я не выдержал, хихикнул.

— Да, да, представь себе. Он не такой злодей, каким кажется.

— Кто говорит, что злодей. Вы никто не злодеи. Избранники судьбы. В соответствии с теорией Дарвина, быстрее других применились к новым обстоятельствам. Ускоренная мутация. Кто не успел приспособиться, обречены. Увы, полагаю, я в их числе. Совком был, совком и помру. Никак не возьму в толк, почему обязательно надо убивать и грабить.

Она слушала внимательно, но в темноте я не видел выражения ее лица. Скорее всего, улыбалась.

— Впрочем, люди всегда делились на жертв и палачей. Черного кобеля не отмоешь добела. Переход из одной категории в другую невозможен в принципе.

— Философия пескаря, — процедила Полина сквозь зубы.

— Наверно. Но мне легче быть жертвой, чем палачом. Трубецкой из другого теста. Не говоря уж о тебе.

— Почему же? Скажи и обо мне.

— Давай лучше в другой раз.

— В другой так в другой. Один совет я все же тебе дам, Мишенька, потому что ты мой муж.