Утром вырвало — еле донес до туалета. Пошел на кухню — там записка на столе, корявым почерком: «Любимый, вернусь через час, отпрошусь. Твоя Зинаида». В комнате на плечиках выглаженный, вычищенный парижский костюм.

Я попил чаю, побрился, переоделся, ждал. Никому не звонил, хотя уже мог бы. Энергии заметно прибавилось, хрупкий стерженек в груди почти рассосался, и душевная апатия приобрела задумчивую форму, знакомую, прошу прощения у Юрия Владимировича, по литературной работе. Сидишь над страницей, фраза ускользает, в голове рыхло, худосочные мысли, как иссякающая вода в кране. Или вот еще. Висишь на высоком турнике — спрыгнуть боязно, а подтянуться уже не можешь.

Все-таки набрался духу и позвонил — инженеру Володе. Он был трезв. Спросил:

— Из Парижа?

— Не совсем.

— Неужто до Америки добрался?

— Да нет, опять в Москве. Слушай, ты в мою квартиру давно заглядывал? Что там с дверью?

— Если в Москве, подъезжай, вместе сходим. Я как раз с трассы. При деньгах.

— Может, подскочу к вечеру. Никуда не уйдешь?

— С Полиной приедешь?

— Нет, с другой женщиной.

После паузы Володя наставительно изрек:

— Не слишком ли горячишься, Мишель? Ведь тебе не двадцать лет. Чем тебе Полина не угодила?

— Эта лучше, — сказал я. — Сам увидишь.

— Ну давай, жду.

Хорошо, что Володя на месте, поможет укрепить дверь, если, конечно, там есть что укреплять.

Защелкали замки в прихожей, вернулась Зиночка. В нарядном летнем платье, благоухающая аптекой. Как водится между молодоженами, первым делом обнялись, поцеловались. Зиночкины глаза пылали вдохновенно.

— Миша, неприятно говорить, но надо поторопиться с деньгами. Федька наседает, черт корявый. С ним лучше все-таки не связываться. Он же псих… У тебя правда есть деньги?

— Должны быть, — сказал я не совсем уверенно. — В принципе-то я богатый. Один человек задолжал полмиллиона долларов.

— Не шутишь? — Зиночка уселась за стол, заняв сразу два стула. Но я уже не воспринимал ее телесную мощь как нечто непреодолимое. Помнил, какая была вчера, когда сбросила нелепое кимоно.

— Не шучу. Только не знаю, как получить.

— Получим. Он кто? Ты мне его покажи… Полмиллиона! Нет, наверное, ты чего-то путаешь. Может быть, в рублях?

— Именно в долларах, — я обиделся. — Что же я, по-твоему, доллар от рубля не отличу?

— Но это же страшно подумать, какие деньги. В Москве за тысячу убивают, а тут…

— Ты же знаешь, я случайно уцелел.

Попили наскоро кофе, начали собираться. Зиночка никак не могла соотнестись с названной колоссальной суммой и, уже когда ехали в такси, продолжала что-то заторможенно бормотать себе под нос, какие-то цифры. Я даже пожалел, что открылся. В машине меня замутило, но как-то перемогся. Казалось, вся Москва превратилась в огромную дорожную пробку, извергающую ядовитые испарения. По совету Зиночки, прервавшей тайные подсчеты, перебил знойную отраву, врывающуюся в окна, сигаретой.

Завидя родную девятиэтажку, почувствовал спазм в горле. Инженер Володя в пижонской безрукавке чинно прохаживался между ларьком и подъездом. Пока Зиночка расплачивалась с таксистом, мы с инженером зачем-то обнялись.

— Действительно помолодел, — заметил Володя. — Пить, что ли, бросил?

Но тут он увидел вылезающую из машины Зиночку и пастью щелкнул так, словно хватанул неразбавленного спирта. Я был удовлетворен произведенным впечатлением.

— Знакомься, Зиночка. Мой добрый друг Володя. Бывший, между прочим, доктор наук. Теперь подрабатывает частным извозом. Он нам дверь починит.

Зиночка, смутясь, протянула пухлую ладошку, которую Володя ухватил с горячностью застоявшегося в стойле жеребца.

— Очень приятно, мадам! Очень приятно!

Через минуту лифт поднял нас на четвертый этаж. В лифте Володя вел себя сдержанно, хмуро глядел в пол. Дверь квартиры была на месте, прочно висела на петлях и заперта, косяк выправлен. Никаких следов взрыва, никаких разрушений. Блеск свежей перламутровой краски.

— Кто-то починил, — произнес я в растерянности.

— Мир не без добрых людей, — высказал спорную мысль Володя. Я достал ключи, отпер дверь (замок прежний!) — и мы вошли внутрь. Я бы не удивился, если бы кто-то с ходу привычно огрел по башке, но квартира была пуста. Мало того — чисто прибрана, подметена и, кажется, даже с помытыми полами.

— Вы пока устраивайтесь, — сказал Володя, — я мигом слетаю.

— Куда он? — спросила Зиночка, когда Володя исчез.

— За водочкой. Хочет угостить. Ты ему понравилась.

— Да?

— Еще бы! Я думал, он прямо на улице набросится.

Зиночка зарделась не только лицом, но и плечами. Это была более чем впечатляющая картина.

— Ты что, ревнуешь, Миша?

— А ты как думала. Он же ходок. Ему укорота нет.

Как известно, женщина остается женщиной даже на смертном одре, и этот разговор Зиночка готова была продолжать до бесконечности, но у меня было не то настроение. Я ходил по собственной квартире, словно по чужому саду, заново ко всему привыкая. Каждая вещь знакома, дорога, но ото всего веет тревогой, опасностью. Такое чувство возникает именно в сумеречном вечернем саду, когда вдруг перед глазами вспорхнет невидимая паутинка и никак не можешь зацепить, смахнуть ее рукой. Неоткуда взяться страху, а он здесь, под сердцем.