Маркус Юний всё ещё выпучивал глаза. Из своего поверженного положения он видел лишь огромные ноги убийцы. Напрасно силясь вырваться из крепких рук, Маркус пытался напрячь голос и позвать кого-нибудь на помощь. Голос не слушался. Силы быстро покидали его, утекали, как вода сквозь сито, и сенатор слышал, как его заполняла звенящая смерть.

Не следовало ему отвечать на приглашение Траяна, не нужно было приходить на это пиршество. Разум подсказывал ему, что надо было мчаться, не откладывая ни на минуту, во дворец Клавдия и рассказывать о своих подозрениях. Чувствовал он, что опасения не беспочвенны, заговорщики уже сплели опасную сеть и точили ножи, чтобы поразить императора…

Но нет! Неодолимая привычка к пышным застольям заставила Маркуса Юния отложить визит к Клавдию и привела его в дом весельчака Траяна Публия, и теперь чья-то мускулистая рука беспощадно терзала острым лезвием его шею, и вместе с горячей кровью он утрачивал всякую возможность помешать заговорщикам…

Сенатор громко всхлипнул, из его рта потекло красное.

Теций задрожал. Кровь залила его правую ладонь, выплёскиваясь из пульсирующей раны умирающего. Да, Теций задрожал: всего несколько шагов отделяло его от хозяина дома и его гостей, всякий из которых мог в любую секунду выбраться из-за стола и выйти во двор, как это только что сделал Маркус Юний, попавший под острый удар клинка. В любой момент Теция могли обнаружить слуги и схватить. И тогда — крест. Тогда — страшные мучения под палящим солнцем, гниющие раны в запястьях и лодыжках, раздробленные кости. Теций окаменел от одной мысли о казни.

— Ах, зачем я…

Он в два прыжка достиг побелённого забора с ползущими растениями и без труда перебросился через него, стараясь не думать о том, что его могли заметить.

Но Теция никто не увидел и не услышал его шагов.

Траян Публий, прозванный Прекрасноликим, обожал шумные торжества, и его гости веселились всласть, отдавшись чревоугодничеству. Сегодняшнее застолье продолжалось с полудня. Уже были съедены салаты из дыни, грибов, спаржи и брюквы. Неоднократно выносились блюда с морскими ежами, устрицами и маринованной рыбой. Сейчас на столе среди остатков кабаньей головы лежало нетронутое ещё свиное вымя, а рабы уже спешили принести из кухни перепелиные паштеты. Кое-кто успел даже вздремнуть, вытянувшись на мягких подушках, и теперь, проснувшись, с новыми силами набрасывался на заманчивые угощения.

— Я не могу понять, — сказал, оглядываясь, Траян, поправляя венок на голове, — куда подевался наш Маркус Юний? Или же он покинул мой гостеприимный дом, не поблагодарив меня?

— Этот старый моралист набил своё брюхо втихомолку, а теперь пойдёт говорить по всему Риму, что мы совсем превратились в животных! — закричал в ответ, отдуваясь, Валерий Фронтон и тряхнул головой, чтобы сбросить со лба капли пота. — Этот вредный старикашка всегда клеймит всех позором. Между тем сам он до недавнего времени трижды в день набивал желудок и не проводил ни одной ночи без забав с мальчиками. Теперь он постарел и не может угнаться за нами, поэтому позволяет себе обвинять нас в недостойном поведении.

— Что-то вы ленивы сегодня! — прикрикнул на слуг Траян. — Уберите со стола всё, что лежит бесполезно и оскорбляет взор!

Валерий засмеялся. Он возлежал напротив хозяина дома и то и дело поглядывал через плечо на Антонию, с которой Траян давно находился в натянутых отношениях и не раз уже грозился развестись.

— Мне нужно выйти, — Антония подняла руку и щёлкнула пальцами, при этом многочисленные браслеты на её руке забряцали, скользнув от запястья к локтю.

Она окинула взглядом шумно жевавших людей, но все лица слились для неё в неразборчивое пятно. Зал, наполненный гостями, был огромных размеров и совсем не походил на скромный триклиниум прежних времён, где собирались за едой только члены семьи. Теперь каждый римлянин с тугим кошельком считал обязательным для себя правилом устроить особый зал для званых гостей. Воздух был насыщен запахами цветов, благовонных масел и человеческого пота. Антония тяжело покачала головой. Лоб раскалывался от боли, будто в него были воткнуты над каждым глазом по раскалённому гвоздю, какими приколачивали преступников к перекладинам крестов.

— Мне нужно выйти, — повторила она, с трудом шевеля непослушным языком. Пытаясь покинуть ложе, она встала на колени.

В то же мгновение она громко отрыгнула. Рот наполнился жижей, и густой поток хлынул из горла наружу, оставив грязное пятно на тонкой тунике. Рабыня быстро поднесла ей глубокую посудину, и женщину стошнило ещё раз. Антония пробормотала что-то обидное, обращаясь к своему искривлённому отражению. Рядом кто-то захохотал.

— Вот тебе вода с уксусом, госпожа, чтобы ты ополоснула рот, — рабыня наклонилась над Антонией, держа в одной руке кувшин, другой же вытирая её лицо, — а вот вода с ароматным маслом, чтобы тебя не беспокоил дурной запах.

— Мне нужно выйти, — Антония с усилием распрямилась, но тут же рухнула обратно на подушки. Она мяла руками живот и пыталась сбросить с себя белую столу [1] .

— Тошнит, душно… Ах, как я не люблю эту верхнюю одежду. Зачем я нарядилась так строго?

— Поспешим, госпожа, — рабыня подставила ей крепкие плечи, и они вдвоём двинулись в сторону кухни, рядом с которой были две двери: одна вела в одноместный нужник, за другой располагалось помещение пошире — вомиторий, куда гости периодически ходили освобождать себя от избытка съеденной пищи.