Тамаз Чиладзе

Солнечный зимний день ("Вот паруса живая тень...")

Петергоф ("Опять благословенный Петергоф...")

"Да не услышишь ты..."

"Колокола звонят, и старомодной..."

Отар Чиладзе

Снег ("Как обычно, как прежде, встречали мы ночь...")

"В быт стола, состоящий из яств и гостей..."

"Я попросил подать вина и пил..."

Шел дождь... ("Шел дождь-это чья-то простая душа...")

Пицунда ("Эта зелень чрезмерна для яви...")

Бессонница ("Было темно. Я вгляделся: лишь это и было...")

"Бог памяти, бог забыванья!.."

Первый день осени ("Я вижу день и даже вижу взор...")

Комната ("Поступок неба - снегопад...")

Сон ("Земля мерещится иль есть...")

Белое поле ("Я крепко спал при дереве в окне...")

Ферзевый гамбит ("Следи хоть день-деньской за шахматной доской...")

Сны о грузии

Сны о Грузии - вот радость!

И под утро так чиста

виноградовая сладость,

осенявшая уста.

Ни о чем я не жалею,

ничего я не хочу

в золотом Свети-Цховели

ставлю бедную свечу.

Малым камушкам во Мцхета

воздаю хвалу и честь.

Господи, пусть будет это

вечно так, как ныне есть.

Пусть всегда мне будут в новость

и колдуют надо мной

милой родины суровость,

неясность родины чужой.

Грузинских женщин имена

Там в море паруса плутали,

и, непричастные жаре,

медлительно цвели платаны

и осыпались в ноябре.

И лавочка в старинном парке

бела вставала и нема,

и смутно виноградом пахли

грузинских женщин имена.

Они переходили в лепет,

который к морю выбегал

и выплывал, как черный лебедь,

и странно шею выгибал.

Смеялась женщина Ламара,

бежала по камням к воде,

и каблучки по ним ломала,

и губы красила в вине.

И мокли волосы Медеи,

вплетаясь утром в водопад,

и капли сохли, и мелели,

и загорались невпопад.

И, заглушая олеандры,

собравши все в одном цветке,

витало имя Ариадны

и растворялось вдалеке.

Едва опершийся на сваи,

там приникал к воде причал.

"Цисана!" - из окошка звали.

"Натэла!" - голос отвечал...

* * *

Смеясь, ликуя и бунтуя,

в своей безвыходной тоске,

в Махинджаури, под Батуми,

она стояла на песке.

Она была такая гордая

вообразив себя рекой,

она входила в море голая

и море трогала рукой.

Освободясь от ситцев лишних,

так шла и шла наискосок.

Она расстегивала лифчик,

чтоб сбросить лифчик на песок.

И вид ее предплечья смутного

дразнил и душу бередил.

Там белое пошло по смуглому,

где раньше ситец проходил.

Она смеялася от радости,

в воде ладонями плеща,

и перекатывались радуги

от головы и до плеча.

Абхазкие похороны

Две девочки бросали георгины,

бросали бережливо, иногда,

и женщины устало говорили:

– Цветы сегодня дороги - беда...

И с жадным страхом улица глядела,

как девочки ступали впереди,

как в отблесках дешевого глазета

белым-белели руки на груди.

Несли венки, тяжелые, скупые,

старушек черных под руки влекли.

Да, все, что на приданое скопили,

все превратилось в белые венки.

На кладбище затеяли поминки,

все оживились, вздрогнули легко,

и лишь глаза у женщины поникли

и щеки провалились глубоко.

Но пили, пили стопкою и чашкой

и горе отпустило, отлегло,

и на дороге долго пахло чачей,

и голоса звучали тяжело.

И веселились песни хоровые,

забывшие нарочно про беду...

Так девочку Геули хоронили.

Давно уже - не в нынешнем году

* * *

– Все это надо перешить,

сказал портной,- ведь дело к маю.

– Все это надо пережить

сказала я,- я понимаю.

И в кольцах камушки сменить,