Малышка Лехтинен пружинисто вскочил и низко поклонился. Прошелся несколько раз по струнам мандолины и промурлыкал мелодию. Он напоминал актера, для которого игра на сцене – работа, а работа – всего лишь игра. Внезапно он отбросил в сторону свой инструмент, случайно попав им в пустую канистру из-под спирта, вытащил из нагрудного кармана губную гармошку и заиграл. Это, видимо, была «Симфония слез», ибо глаза музыканта тут же стали влажными. Колени его то сгибались, то разгибались в такт звукам мелодии, а губная гармошка, подобно пестику маслобойки, перемещалась из одного уголка рта в другой.

– Вот так, господа хорошие. Это было allegro non troppo. Играл ли я всю жизнь на губной гармошке? Нет, дорогие слушатели. Только четыре года. До этого играл на скрипке почти двадцать лет. Но если бы вы знали, сколько я заглотнул за эти годы горячительных напитков! Однако я не жертва вина, я его друг. Жертва вина? Чушь! Я жертва механизации, грамофонных пластинок. Ну, что вы понимаете в музыке? Достаточно покрутить ручку, заставить пластинку вращаться – вот вам и музыка. Ну да ладно… Ведь если я на скрипке сыграю «Крейцерову сонату» Бетховена, вы только покачаете головой и скажете: «Ах, сумасбродный Лехтинен, оставь скрипку, купи губную гармошку, или трубу, или же саксофон. Либо играй на танцульках. Будь таким, как Матти Юрван или Мальмстен и Пеккаринен». Ну и что? Купим итальянскую губную гармошку, у нее есть мажор и минор. И заиграем или запоем. Если вы, господа хорошие, позволите, то…

Песней в радость я твой вечер превращу, Крепко руки на груди скрещу.

Вот в долине появилася бутылка, Благодарю господ и горло полощу.

Когда хмельной встречается с хмельным, Земная скорбь и горечь исчезают.

О дева! Объятия твои – алтарь, А груди, будто клавиши органа, вдохновляют.

– Пианиссимо, пианиссимо! – воскликнул Еремиас. – Нельзя так шуметь. Мы живем в правовом государстве…

Еремиас посмотрел на Йере, который осторожно встал на ноги и обеспокоенно осматривался. Во время представления Малышки Лехтинена они оказались в плотном кольце. Кругом стояли все дети Денатуратной, женщины, а также трое мужчин. Малышка Лехтинен был оскорблен восклицанием Еремиаса. Он засунул гармошку в карман, поднял с земли мандолину и начал новую песню:

Я так мал, О-о, хи-и-о хей…

Музыкант, охваченный восторгом, не заметил, что отец и сын Суомалайнены выскочили из круга и быстрыми шагами пошли по направлению к Гармонике.

Импи-Лена, высунувшись в окно, заслушалась песнями Малышки Лехтинена и не заметила, как вошли мужчины, уселись за стол и жадно принялись за еду. Только после того, как Аманда Мяхкие громко постучала в дверь и спросила у Еремиаса о судьбе алюминиевого блюда, Импи-Лена, вздрогнув от неожиданности, повернулась лицом к комнате.

– Да, хорошая песня, – с чувством вздохнула она.

– Я поставил его хозяйке на подоконник, – ответил Еремиас. – Огромное спасибо.

– Что, что такое? – насторожилась Импи-Лена.

– Прекрасное блю…

– Блюдо или тарелка? – язвительно произнесла Аманда, обращаясь к Импи-Лене. – Я предложила господину перекусить, ибо обед у вас всегда запаздывает…

Аманда с надменным видом покинула комнату. Импи-Лена уставилась ей вослед и зло прошипела:

– Опаздывает? Вонючая баба, дерь…

– Хватит! – прервал ее Еремиас. – Это интеллигентный дом, и здесь даже не произносят: «Вонючее дерьмо».

– А мне и говорить этого не надо, – заметила ехидно Импи-Лена, хотя подразумевала именно это.

Воцарилась тишина. Надменность Аманды Мяхкие задела Импи-Лену за живое. Ее женское чутье говорило ей больше, чем знание. В последнее время Аманда что-то чересчур заигрывала с Еремиасом Суомалайненом. Она вся, с головы до пят, являла собой предложение. Любовные поползновения вдовы! Импи-Лена вздрогнула: Еремиас тоже вдовец, это может сказаться. Аманда уже раскрыла свои коварные планы и почти в открытую домогается Еремиаса. То пригласит на кофе, то показывает ему шкаф со своим бельем, то предложит рюмку водки и начнет читать вслух объявления о знакомствах из газеты «Нююрикки». А то, что Еремиас бездельник, не говорила никогда.

Импи-Лена зло взглянула на мужчин. Яблоня и яблоко. Только за обеденным столом и проявляют свое рвение. На память женщине пришли слова из одной умной книги – возможно, это был Календарь общества народного просвещения, – что миром правят голод и любовь. Поскольку в ее голове не умещались сразу два понятия, она думала сейчас только о любви. Но заманивать мужика чашкой кофе и кровяными оладьями – разве это любовь?

– Нет! – воскликнула она возбужденно.

Мужчины прервали еду. Им было трудно понять, что их верная экономка в настоящий момент уподобилась бочке с пивом с запасным клапаном, через который в воздух выбрасывается излишний пыл брожения. Они услышали песню, исполняемую в сопровождении оркестра:

О, где ты, цветок Юга…

И бросились к окну. И тут вспомнили, что сегодня суббота и в Долине любви начался традиционный вечер танцев. Отец толкнул сына в бок и предложил:

– Может, сходим посмотрим?

– Не знаю, – колеблясь, ответил Йере, но тут же решил: – Пойдем.

– Еремиас никуда не пойдет, – сказала, как отрезала, Импи-Лена.

– Что? – удивился Йере.

– Да. Не пойдет, я запрещаю. Ты можешь отправляться, если хочется.

– Раньше мы такого не слышали…

– Вот именно. Старому человеку это неприлично.